1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

«В том, что Церковь будет всегда, сомнений не было»

Печать

Written by Маргарита Крючкова

28 февраля исполняется 50 лет служению в священническом сане протоиерея Николая Земцова. Полвека священнического служения… Как это представить нагляднее всего? Наверное, так: сегодня в Покровский храм города Саратова, где служит отец Николай, несут крестить внуков те, кого он, тогда совсем молодой батюшка, когда-то венчал. Только обязательно надо вспомнить, на какой период нашей истории пришлись эти полвека, отсчет которым начался в 1960 году, когда двадцатилетний семинарист Николай Земцов был рукоположен во иерея.

Протоиерей Николай Земцов— Отец Николай, как начиналось Ваше священническое служение?

— Не дали мне служить — в армию забрали… Попал я в последний призыв, когда на три года призывали. А забирали меня с конвоем, как военнопленного! В сочельник, после ранней литургии, прямо в храм (я в Духосошественском служил) приехали трое в форме: «Одевайся, едешь с нами». Прошусь: «Дайте домой зайти, собраться» — нет и все! Привезли в казарму, там призывники из Балакова, Балашова. Накурено, пьяные все. Навстречу полковник идет. Я к нему: отпустите хоть жене сообщить! Спрашивает: кто такой? Говорю, священник, Николай Земцов. И оказалось — мы с ним тезки, он тоже Николай Земцов. Ладно, говорит, иди — до дома и обратно! Пришел, жене говорю: проститься пришел, в армию забирают… Дома было две банки кильки да банка сгущенки, и хлеба буханка. Вот их в дорогу матушка мне и собрала. А сама с дочкой годовалой на съемной квартире остались… Служить довелось в Иркутске, во внутренних войсках. Хотела меня власть перевоспитать, а получилось, что сама же в монастырь отправила — служил-то я в бывшем мужском монастыре города Иркутска. Считаю, что послушание нес. Вот как Господь благословил! Времена шли хрущевские, с продовольствием плохо было. Вызвал меня начальник: «Ну их, этих партийных — воруют! А ты поп, ты не обманешь». Назначили меня, солдата-срочника, на офицерскую должность, начальником снабжения. А это был учебный центр внутренних войск Забайкальского военного округа, полторы тысячи человек. Это сейчас хорошо — калькулятор есть, а тогда мне на счетах вычислять научиться пришлось. Я свиней там завел (в пять утра вставал, чтобы хрюшек покормить!), солдатики не голодали.

— А матушка как тут три года без Вас управлялась?

— Работала… Матушка моя, Лариса Адамовна, закончила музыкальное училище саратовское, дирижерско-хоровое отделение. Мы с ней познакомились, когда я в семинарии учился, а она в архиерейском хоре пела. Она одна там была девчонка молодая, остальные-то все старушки. И Владыка Палладий (архиепископ Палладий [Шерстенников].— Авт.) очень был удивлен, когда мы к нему пришли за благословением на брак. Я же был алтарником в семинарском храме, все время занят; она пела на службах в Троицком. И ему было удивительно: где же мы познакомились? Когда меня в армию забрали, она устроилась в Дом культуры. Хором детским руководила. Детишкам надоело петь: «партии — слава, Ленину — слава», и она разучила с ними «Херувимскую», без слов. Деткам так понравилось! Они просят — еще хотим такие красивые мелодии! Но кто-то — то ли педагоги, то ли родители — просигнализировали куда следует. Ее спрашивают: что это вы там поете? Она отвечает: «Рахманинова». Ее отругали, и все запретили. Ну, а когда я вернулся из армии, и узнали, что у нее муж священник — совсем уволили.

— Известно, как тогда к Церкви относились. А какие времена Вы как самые тяжелые вспоминаете?

— Тяжелые — это последние хрущевские годы, но и брежневские не намного легче были. Такое презрение было к Церкви, к духовенству. Это сейчас мы с матушкой телевизор смотрим — а там Медведев и Святейший Патриарх Кирилл вместе, в храме, Президент крестится... Кто бы раньше сказал, что такое будет — лечиться бы отправили. Да ведь до сих пор не верится — по улице идешь в подряснике, никто слова не скажет. Разве раньше такое возможно было? И толкали, и материли, и грязью швыряли. Когда крестный ход вокруг храма — битые кирпичи в нас кидали. И милиция за нас не заступалась! Меня один раз пьяный избил — меня же и обвинили. А один раз в троллейбус в подряснике сел — так мне сзади полу отрезали. Да в подряснике нам и запрещено было в городе появляться. А семинаристам как доставалось — по улице не пройти! Мы же кителя носили, нас сразу видно было. Помню, после первого курса семинарии на каникулы я поехал домой — сам-то я с Дона — в кителе, конечно, потому что для меня семинарский китель — это же мечта была! И вот в вагоне полковник молодой, смотрел-смотрел, да и спрашивает: «Не пойму, что за форма? Ты где учишься?». Я говорю: «В духовной семинарии!». Так он от меня — как от чумного шарахнулся: «Нет у нас никаких семинарий!». Такая пропаганда против религии была…

— Так ведь и боялись же еще, отец Николай!

— А как не бояться было? Знакомые, если на улице меня встречали,— не здоровались. Говорили: ты уж не обижайся, но если узнают, что я с тобой знаком, с работы снимут. А один мой знакомый, Александр Андреевич Ялынычев, директор музыкального училища, как-то ко мне в гости пошел — да подзабыл, как пройти. Улицу помнит, а дом — нет. Дело было зимой, к вечеру. Как стемнело, он и вовсе ориентироваться перестал. А спросить в других домах где батюшка живет — боится. Позвонит у калитки, спросит: «Где живет Земцов Николай Никитич?». Никто не знает. Он замерз весь уже… Хорошо, увидел — старушка идет; спрашивает потихоньку, чтобы прохожие не услышали: «Где тут батюшка Николай живет?». Она его под локоток: «Пойдем-пойдем, родненький»,— и подводит к двери. Метров пятнадцать и идти-то надо было… А венчались в то время как? После службы, вечером, придут молодые в обычном платье. А в сумочке — все с собой. Переоденутся, я их обвенчаю, и потом гости, родственники — потихонечку по одному расходятся. Или вот крестины. Тоже боялись, потому что надо было записывать, где мать, где отец работают, а без такой записи нам крестить запрещали. Помню, одни пришли крестить — а я у свечного ящика стоял, отцу ребенка подсказываю: вы напишите, что электриком работаете, на электриков да на дворников внимания не обращают… А он на меня глаза поднимает и говорит недовольно так: «Ты меня учить еще будешь? Сам знаю, что писать!». И пишет: главный инженер… И представляете, пришел он ко мне через неделю: «Батюшка, ты меня прости. Ты прав был, а я, дурак, не послушал. Уволили меня».

— Может, в деревнях попроще было?

— Везде одинаково было, потому что везде власть одну задачу ставила — уничтожить Церковь. Во всей епархии тогда 16 приходов всего было, это вместе с Саратовом; так что в селах-то народ совсем от Церкви отошел. Я это потому знаю, что я у Владыки Пимена (архиепископ Пимен [Хмелевской].— Авт.) был — «палочка-выручалочка». Кто из священников в отпуск — меня посылают: ты молодой, поезжай. Пришлось поездить, где только ни служил — епархия-то была Саратовская и Волгоградская. В одной деревеньке, помню, приехал, бабушку исповедал, причастил. Выхожу из домика ее и никак не пойму, что такое — люди собрались, молча стоят кружком…. А они, оказывается, «пришли живого попа посмотреть»! Священник, да еще и молодой — они такого никогда и не видели. А в 50 метрах от того домика, где я старушку-то причащал, храм стоит. Закрытый, конечно. Гостиницу в нем сделали…

— А уполномоченных по делам религии помните?

— У меня бумажечка, уполномоченным подписанная, до сих пор сохранилась: «Дана Земцову Николаю Никитовичу в том, что он имеет право служить в храме и исполнять требы». Так что как не помнить… Ведь нас, священников, постоянно вызывали «разбираться»: то в исполком, то в райком. А я молодой был, и меня там постоянно стыдили: «Да тебе работать, тебе пахать надо — а ты бабкам мозги морочишь!». Но после трех лет армии я уже ничего не боялся. Помню, вызывает меня уполномоченный, и начинает говорить, что мне делать надо. А я ему: знаете, мол, я в семинарии учился, и меня там научили, что делать, так что я в ваших инструкциях не нуждаюсь. Он дар речи потерял: «Ты откуда такой взялся?». «Из Вооруженных сил»,— отвечаю…

— Не доводилось уже в наше время с теми, кто Вас «стыдил» да «прорабатывал», встречаться?

— Был такой случай! С последним уполномоченным, Захарченко его фамилия, кажется. Иду по Чернышевского, где Казанская церковь,— и он навстречу, с рыбалки. «Что,— спрашиваю,— рыба-то ловится?». «Нет»,— руками разводит. «Вот оно, милый; нагрешил ты»,— говорю. Подковырнул его, значит…

— Когда Вы почувствовали, что отношение власти к Церкви меняется, что тяжелые времена в прошлое уходят?

— Власти я верить не привык. А уверенность в том, что все, о чем вы говорите, не временно, у меня только сейчас появилась. И знаете, почему? Потому что в церкви много молодежи. Раньше молодежь как в церковь шла — забегут девчонки в белых фартуках перед экзаменом свечку поставить, хихикают от смущения, оглядываются… Сейчас совсем другое. Молодежь в церковь идет с благоговением, осознанно.

— Отец Николай, я вот все думаю: ну как же священники старших поколений жили? Ведь одно дело — переносить трудности, зная, что они скоро пройдут; тяжело, но надежда на будущее дает силы. А ведь, скажем, 50, 40 лет назад — никакой надежды на изменения к лучшему не было, наоборот — власти обещали, что по телевизору «последнего попа, закрывающего последнюю церковь», покажут!

— Сейчас, оглядываясь назад, я тоже часто думаю об этом. Ведь действительно — ни на какие изменения к лучшему рассчитывать не приходилось. Знаете, вот я с детства мечтал быть священником; так мечтал — во сне снилось, меня с первого класса попом дразнили. И вот в выпускном классе, когда учительница наша узнала, что я собрался в семинарию поступать — после уроков она дверь закрыла, за парту села и шепотом мне: «Коля, что ты! Какая Церковь! Ведь там одни больные, там одни старухи! Они все поумирают — и никакой Церкви не будет!». А я говорю: «Будет! Вот и вы — будете бабушкой, придете в Церковь. А я буду батюшкой!». Ни в школе, ни когда в двадцать лет священником стал, я не знал, да и не задумывался о том, какое будущее нас ждет. Но в том, что Церковь будет всегда, сомнений не было.

«Как быстро полвека пролетело, кажется — вот только вчера рукоположился! — говорил, провожая меня, отец Николай.— Сейчас, когда рукополагают семинаристов, я себя таким вспоминаю. Тогда я был самым молодым батюшкой в епархии, сейчас — один из самых старых. И знаете, что удивительно? Ноги болеть стали, сердце сдает — а в душе не ощущаю, что устал. Хочется служить. Не наслужился!».

 

Дай Вам Бог здоровья, дорогой отец Николай, многая лета!

 

Маргарита Крючкова
Фото Дениса Елистратова
Газета «Православная вера» № 4 (408) 2010 г.