1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Вверено Богом жить — лучшего ли искать?

Печать

Written by Беседовала Марина Бирюкова

Это строчка из стихотворения, написанного монахиней Евфимией (Аксаментовой). Читатель, который не проскочит эту строчку глазами, но остановится на ней, вдумается, соотнесет ее с собственной судьбой, собственным внутренним состоянием, с неизбежностью сделает очень важный духовный шаг. Вопрос в том, последуют ли за этим шагом другие: сможет ли человек преодолеть жалость к себе, отказаться от взыскания долгов, ухватиться за край Христовой одежды.

Если читатель все же будет пытаться это делать — ему помогут другие строфы матери Евфимии, например:

Среди житейского волненья
Нам предназначены судьбой
И клевета, и поношенье,
Как чаша горечи земной,

Чтобы принять и отрезвиться,
И в знаньи общего конца
Не жить с оглядкою на лица,
А жить в надежде на Творца.

vv01Читателю может помочь также ее удивительный очерк (или эссе — здесь трудно определить жанр) об архимандрите Кирилле (Павлове) — «Тихий свет подлинности» [1]. Об отце Кирилле написано и сказано много, но именно текст его духовной дочери и келейницы, тогда еще инокини Натальи, невозможно забыть: «Вот едешь порою в трамвае или в метро. Кругом многолюдье. Обычная московская толкучка, суета. А у тебя в рюкзачке маленькая такая книжка лежит, любимая книжка твоего духовника – Новый Завет называется. Открываешь ее на любой странице… Мы, сильные, должны сносить немощи бессильных и не себе угождать (Рим. 15, 1). И видишь перед собой лицо этого человека, в душе которого любая твоя горечь утопала, как в море. И понимаешь, что ничто не может прекратиться совсем, когда есть такое Слово у земнородных».

Читателя, испытывающего большие трудности на духовном пути, может поддержать хотя бы вот такая, заочная встреча и беседа с этой русской монахиней. Как меня поддержала встреча непосредственная.

— Прошу Вас, расскажите о своем детстве и юности. Рядом с Вами были верующие, православные люди? Как и когда Вы почувствовали в себе первое движение веры?

— Наше поколение — те, кому сейчас сорок или немного больше — это поколение людей, выросших в условиях социальной стабильности, в относительном благополучии, следствие которого — разобщенность, индивидуализм. Мы были такие птенцы, знаете… сами по себе. Без особой оглядки на гнездо, на родителей.

Верующих среди моих родных не было. Однако — что мы можем знать о таких тонких вещах?.. Учитывая хотя бы то, что религиозные настроения в нашей стране многие просто приучены были скрывать. Поэтому скажем точнее — среди моих родных не было людей, открыто посещавших церковь… Был, правда, один очень загадочный персонаж — странница Анна, сестра деда — несчастная одинокая женщина, потерявшая мужа и сына и посвятившая себя странничеству. Она читала Псалтирь в тех домах, куда ее приглашали…

В то же время у моих родителей, у моих бабушек и дедушек я замечала столько подлинной человечности, искренности, порядочности… Это происходило из досоветских времен, из той самой Святой Руси… Много ли мы знаем о своих близких?..

Родители мои — учителя; мама — литературы, а отец преподавал физику и математику. Как я теперь понимаю, они оба были талантливыми педагогами — к маме все время бегали старшеклассницы с сердечными тайнами, а отец умудрялся превращать завзятых двоечников и второгодников в хорошистов. У него был такой метод педагогического воздействия — уважение к личности, пробуждение чувства человеческого достоинства в каждом школьном хулигане. Но меня он математике так и не научил. Зато любовь к литературе с детства — от него. Он и писал все время, придумывая какие-­то повести и рассказы «в стол», возможно, скрашивая этим свою глубинную неудовлетворенность жизнью и внутреннее одиночество. Я любила, когда он читал мне на ночь Хемингуэя, «Старика и море»: мягкий свет бра, голос отца, наплывающий сон… Уже в зрелые годы я перечитала «Старика и море», и у меня сжалось сердце — так вдруг почувствовались те, отцовские переживания, которых я в силу малолетства тогда не могла понять…

Все, что накоплено в детстве — оно ведь неизбежно срабатывает потом, оно, как боль, отдает вот сюда — в наш сегодняшний день. И в детстве всегда есть что­-то такое, что говорит о нашем будущем. Я помню, как мы, десятилетние девочки, хвастались друг перед другом своими сокровищами — какими-то картинками, открытками, пуговицами, брошками — и я увидела у моей подружки среди всех этих безделушек крестик алюминиевый, самый примитивный. Ничего в нем особенного не было, но я в него просто вцепилась, и заплакала, и сказала, что отдам за него все, что угодно. И отдала. Все мамины украшения сгребла и принесла. И Катька Канунникова отдала мне этот крестик. И сказала при этом: «Какая же ты глупая!»

— О реакции мамы история умалчивает?

Наташе Аксаментовой 10 лет— Да нормальная была реакция, взрослые там обо всем договорились… Но я-то до сих пор себе объяснить не могу этого своего поступка с крестиком. Что-то такое — надсознательное. Было ощущение счастья при виде креста. И это же ощущение возникало, когда я выходила в нашу степь бескрайнюю забайкальскую и смотрела в ее синеву. Помню, как мы ходили на прогулку в степь с одноклассниками: все бегают, играют, а я залезла на сопку, смотрю, задыхаюсь от нахлынувшей радости — и повторяю про себя: «Я буду самой счастливой. Самой счастливой…». Это воспоминание, это чувство непосредственно связано с моей сегодняшней жизнью, монашеской — хотя под обычные представления о счастливой жизни она не подпадает, конечно. Но для меня это действительно счастье, и именно о нем тогда детское сердечко было извещено.

— Вы мечтали стать актрисой?

— Я не мечтала стать актрисой никогда; я просто панически испугалась математики, и после восьмилетки решила поступить куда-нибудь, где математики нет. С восемью классами брали в наше иркутское театральное училище. Меня взяли, ко мне прекрасно там относились. Это ведь страшно интересно — когда к тебе творчески подходят, это совсем не то, что в школе. Но с другой стороны, ты сразу чувствуешь, что из тебя, не спрашивая твоего мнения, пытаются что-­то вылепить, что на тебя сразу навешивают какой­-то ярлык: «Ты — вот кто». Я это почувствовала вовремя. Из меня делали такую русскую красавицу, народную героиню. Но мне все эти страсти­-мордасти были не по душе… Пришло время, и я стала очень неуютно чувствовать себя в этом силовом поле, в сценическом пространстве. Все время пульсировала мысль в подкорке: «Не то, не мое». Я решила, что театр не для таких, как я, а вот писателем стать — задача привлекательная, но мне нужно для этого познать жизнь. Я крестилась…

— Именно тогда? Почему?

Я крестилась в семнадцать лет — под влиянием тех героинь, которых играла, Катерины из «Грозы», Паши из «Горячего сердца» и прочих: «Они же все верующие, а я даже не крещеная». А поскольку я была слишком честной, то мне хотелось быть как-­то ближе к ним по-человечески. Не очень серьезная мотивация для крещения, на первый взгляд. Но у меня всегда было ощущение родного дома, когда я заходила в церковь.

А крестившись, я благополучно бросила театральное училище и пошла работать — сначала в типографию, в больницу, потом санитаркой в морг… Особенно горжусь профессией дворника: мой любимый автор, гениальный Андрей Платонов, тоже подвизался на этом поприще… В общем, одна романтика в голове, да?

Закончив вечернюю школу, чтоб наскрести-­таки десятилетку, я уехала в Питер. В университет меня там не взяли, и хорошо, наверное, что не взяли, потому что меня ждали другие университеты, и все происходящее вело к тому. Питер тех лет был удивительным городом, я не знаю, таков ли он сейчас. Ты идешь по Невскому, жуя какую-то булку и запивая ее кефиром, к тебе подходят незнакомые люди и говорят: слушай, а ты ведь такая же чокнутая, как и мы, пошли к нам в гости, чай пить. И я спокойно шла в гости. И никто меня не обидел ни разу. Вокруг были замечательные люди. И одно из моих самых удачных попаданий в Питере — это семья фотохудожника Николая Семеновича Кармазина, человека очень интересной судьбы, репрессированного в свое время. Кармазины познакомили меня с Юрием Николаевичем Курановым, чудесным писателем, дочь которого оказалась замужем за дьяконом, служившим в Пюхтице. Юрий Николаевич первым и предложил мне съездить в Пюхтицкий монастырь. Я поехала — просто так, посмотреть. Мне ведь хотелось как можно больше всего увидеть, узнать жизнь. Ну а потом стала ездить — в Пюхтицу, в Печеры, большей частью автостопом. Водители-дальнобойщики спрашивали: «Ты откуда же такая? Где родители?» — «В Иркутске».— «Дурочка, ты хоть не говори, что у тебя здесь, рядом, никого нет».

Я стала понимать, что мне надо кардинально что­то менять в своей жизни. Начала молиться, чувствовала, что есть тот Человек — Богочеловек, Который меня слышит, Которому небезразлично, что со мною происходит, и Который не оставит меня без помощи… Это было очень сильное интуитивное чувство, его трудно передать словами.

— А родители? Как они реагировали на столь неожиданное решение единственной дочери?

Родители Любовь Дмитриевна и Леонид ГригорьевичОни, конечно, опешили от такого известия. Но у нас в семье не было это принято — взваливать на другого гору своих переживаний. В этом заключалась внутренняя культура моих родителей: хочет человек вот так поступить, не надо на него давить. Это уж потом до меня донеслось — что и отца тогда это надорвало, и маму, которая делала беззаботное лицо все время,— ранило. А в восемнадцать лет я ничего этого не видела. Я смотрела только вперед. Господь Сам за меня о моих родителях тогда позаботился.

— Простите, наивный вопрос, но… как Вы решились на иноческий постриг? Вам ведь очень мало лет было тогда. И Вы решали за всю свою жизнь.

Да, двадцать один год… Но такие решения и надо принимать в молодости. Когда у человека багаж за спиной, когда он успел уже важным, значимым себя в этой жизни почувствовать, реализоваться в той или иной мере — тогда ему труднее. Молодой человек еще ничем таким не отягчен, он еще никаких конструкций там, у себя внутри, не соорудил, он открыт, доверчив, и потому, может быть, лучше в своем сердечке глас Божий слышит, нежели «зрелый», по мирским понятиям, человек. И легче этому голосу доверяется. И никакого слома потом с ним не происходит. У меня никаких мучений выбора, никаких искушений, метаний не было, я просто сразу поняла, что мне надо делать. Все прошло спокойно, тихо. Другое дело — это я теперь понимаю — что духовный путь, будь это путь монашеский или какой­-то другой — он ведь никогда не кончается. Сколько будешь жить — столько будут встречать тебя на пути и испытания, и неожиданности, и открытия, и благодатные встречи.

— Кто же встретил Вас за монастырским порогом? В Вашей иноческой молодости были подлинные учителя?

— Конечно, были. Это ведь самое главное на всех наших жизненных путях — живые люди, которые несут в себе свет, содержат в себе Христа, через которых рука Божия тебя ведет. Я не очень много могла понимать тогда, но я, встречая таких людей, именно это чувствовала. Отец Сергий Иванников — очень интересный, необычный человек, отец Димитрий Ходов — он до сих пор там, в Пюхтице, служит. И я застала еще старых пюхтицких монахинь, это была уже совсем уходящая натура — носители особого духа, особого отношения к жизни. Кстати, Святейший Патриарх недавно в ответ на вопрос, чего не хватает сегодня Церкви, ответил: подвижников. Вот мы все говорим о религиозном образовании, о социальном служении, а не хватает­-то нам, оказывается, «обыкновенной» жертвенности. И это мое счастье — что я встречала таких людей.

Я совсем немного времени провела в Пюхтице. В монашеской жизни ведь не выбираешь ничего — все воспринимаешь как данность, как благодатный дар тебе от Господа. И вот, мне сообщают: ты едешь с матушкой Георгией на Карповку, в Питер — восстанавливать Иоанновский монастырь, который как раз только что вернули Церкви. Матушка Георгия (Щукина.— Ред.) теперь — настоятельница Горненского монастыря на Святой Земле. Она удивительный человек, светлый, я счастлива, что хоть недолго, но была с нею рядом. Она очень бережно, очень трепетно к нам относилась. Мы страшно уставали там, на Карповке, работа была очень тяжелая, грязная, мы кирпичную крошку таскали ведрами с колокольни вниз, от пыли дышать не могли. И однажды взмолились: матушка, отпусти нас в зоопарк! Почему-­то всем хотелось именно в зоопарк. Мы ведь от детства еще не так далеко ушли — тогда очень много молодых девушек приходило в обители. Матушка не отпустила, не было такой возможности, но как она кротко, как мило за это перед нами извинилась — что не может отпустить. Меня это поразило.

Я таскала эти кирпичи, выбиваясь из сил, а потом уходила куда-то в угол и плакала. Плакала, потому что совершенно иначе представляла себе свою монастырскую жизнь. Кирпичи, кирпичи, кирпичи, когда же что­-то случится, когда же что-­то необыкновенное произойдет? Это было очень просветленное, очень радостное время…

— Как?..

vv04— Это было едва ли не самое счастливое время в моей жизни — эта грязь, эти ведра с кирпичной крошкой, и эти слезы. Потому что все происходило не «ради хлеба куса»…

— Что самое трудное на монашеском пути? Отсечение собственной воли? Тяжкий труд? Утеснения общежития?

— Я думаю — самолюбие. Это главная наша тяжесть и главная препона на нашем пути. Под этим подпишется, наверное, 99 процентов монашествующих. Мы ищем причины своих страданий снаружи, в других людях, в игуменье, которая слишком строга… Но если мы честно в себе разберемся, мы увидим, что наша жизнь была бы иной, если бы с самолюбием у нас дело обстояло иначе.

И общая проблема нашего поколения — обособленность, индивидуализм. Мы все-­таки очень зациклены на себе. И эгоцентричны. Потому, наверное, что, когда мы росли, уже не было чего-то такого в обществе — объединяющего. Война и все, что с нею связано, уходило в прошлое. Идеология выдыхалась. Энтузиазма никакого. Мы жили, как умели: каждый — сам. И вот, в таком заквасе пришли в монастырь, который по определению должен объединять, ведь это братская или сестринская обитель. Но ты вдруг ловишь себя на чувстве, что это тебе не очень нравится. И только постепенно, понемножку такие состояния преодолеваются людьми.

— Что же последовало за ведрами с кирпичной крошкой?

— Нас откомандировали сюда, в Переделкино, в Патриаршую резиденцию. Мы и здесь занимались ремонтами — веселой такой девчоночьей бригадой. Конечно, и здесь возникали горькие мысли: что же это такое, это уже не монастырь, монастырь — это уединение, тишина, молитва… Спасала молодость и присущая ей доверчивость — доверие к Богу. Ты понимаешь, что тебе надо Ему довериться. С тобой будет происходить именно то, что должно с тобой происходить. Не монастырь? Пусть не монастырь, пусть хоть на улице ты живешь — это именно то, что надо тебе.

— Но ведь на самом деле это очень трудно, практически невозможно — вот так довериться Богу. Сколько себя ни убеждай — всегда будут страхи, обиды, неудовлетворение, беспокойство. Как достигнуть мира в реальности?

— У святителя Игнатия в Письмах есть замечательное высказывание, которое я не смогу сейчас, к сожалению, процитировать, но, по сути, он призывает принять себя такими, какие мы есть — а это не так просто, как может показаться — со всеми своими обстоятельствами, с этими страхами, беспокойством, грехами, немощами, падениями. И это есть наш крест, реальный, непридуманный, который надо нести, чтобы спастись, иного не дано. Да, я такой вот — со страхами, с обидами, с больным самолюбием — но я ведь существую для чего-то, я не зря сюда приведен и поставлен.

— Вы делали ремонт, а потом, насколько я знаю, надели фартук и надолго встали к плите. Журналистка из какой­нибудь «Комсомольской правды» спросила бы: ну и что Вы выбрали, что нашли? То кирпичи, то кастрюли, то швабра с тряпкой. А мечтали-то писателем стать!

— Это вовсе не такой глупый вопрос, это реальное переживание, к которому приходится серьезно относиться… хотя вообще-то лучше относиться с юмором.

Что касается меня — мне здесь стихи помогли. Это очень неожиданно случилось: я начала вдруг их писать. Они мне были поданы, как костыли немощному — чтоб я могла двигаться и свои проблемы преодолевать, что­-то понимать про жизнь… Стыдно ведь страдать из-за самой себя. У Сергея Аверинцева есть хороший образ: можно жить в комнате, обставленной зеркалами, а можно — в комнате с окнами. Выбирай: или пялиться на самое себя и страдать по этому поводу, или выглянуть в окно и много чего увидеть… Потом, когда книжки читаешь, когда до тебя понемногу доходит, что в мире происходило, что поэт Мандельштам, к примеру, умер в лагере от голода… А ты живешь действительно — не «как», а действительно — у Христа за пазухой и страдаешь от того, что послушница Н. криво на тебя посмотрела. И начинаешь понемножку над собой подниматься, начинаешь понимать, что все в твоих руках. Неважно, моешь ли ты посуду, или полы, или что-­то другое делаешь. Если у тебя есть свое отношение к этому миру, если у тебя высокий духовный градус — ты живешь.

Ведь в том-то и красота монашества, что здесь все исчезает — все социальные статусы, все понятия о престиже, об успехе. И ты понимаешь, что ты ничего не лишен, в конечном итоге, что на самом деле, ты — богач. Такой богач, что… потом, возможно, и стихов не надо будет никаких.

— У Вас не возникало проблем в Вашей иноческой жизни — из-за того, что Вы пишете и публикуете стихи? Вам не говорили, что это — не по уставу, что в этом заключен соблазн тщеславия?

Серьезных проблем не было, но говорить — говорили. И мне было стыдно — особенно когда для издания книги потребовалась моя фотография. Но я понимала, что раз уж я на это решилась — издать книжку и, так сказать, выйти из-под покрова благословенной скромности, то надо не жеманничать, а делать то, что в таких случаях требует издатель. Вот и все.

Другое дело, что я не считаю творчество онтологической принадлежностью поэтов, писателей, композиторов, актеров… Я всегда испытываю какое-то печальное недоумение, когда говорят: «Она поэт» — с такой интонацией, будто речь идет о чем­-то исключительном и дающем превосходство над другими. Мы призваны каждый час своей жизни превратить в творчество. Стихи — только один из способов.

— Какое место занимает литературное творчество в Вашей внутренней жизни? Как оно сочетается с жизнью духовной, молитвенной? Есть что-­то общее?

— Общее, пожалуй, в том, что человек творческий и человек, скажем так, пытающийся жить духовно, стремятся что-­то изменить прежде всего в себе.. Именно в себе, а не в окружающем мире. Это колоссальная работа. Кто пробовал — знает. Изменить себя, даже хотя бы просто заглянуть в себя под правильным углом — задача не из легких. Кстати, ничего родственного не имеющая со склонностью к эгоцентризму, о которой мы уже говорили…

Общее в том, что работе этой конца и края не будет — и это сразу нужно понять.

Но если осмелиться говорить о жизни духовной как о внутреннем евангельском преображении, то никакого отношения к духовному росту сложение стихов все же не имеет. Потому что духовный рост, вообще духовная жизнь — это пребывание на Кресте. Вне Креста и Христа этого не может быть. А стихи — это такая отдушина, это способ на время уйти… к себе.

Так что непосредственной связи нет, но иногда бывают такие моменты, когда это сопрягается. Может быть — ощущение счастья, когда ты хорошо потрудился и у тебя получился неплохой текст.

Но если тебе удалось внимательно помолиться Богу — с этим вообще ничто не может сравниться.

* * *

Стихам свойственно выдавать автора. Если бы не стихи, я бы тоже не знала, что стоит за мудрым спокойствием матушки Евфимии, какой ценой это достается.

Давно я перестала понимать,
Где я живу и что вокруг творится.
Закрыть глаза, не думать, не искать,
А только плакать.
Плакать и молиться.
И, стиснув зубы – все преодолеть,
Не отягчая время поруганьем.
В безумном мире можно уцелеть
Одним лишь бесконечным состраданьем.

Архимандрит Кирилл (Павлов)Под конец нашей беседы я задаю вопрос, который задают ей едва ли не все. Потому что ее основное монашеское послушание сейчас — уход за тяжелобольным, беспомощным батюшкой Кириллом. Архимандритом Кириллом (Павловым).

— Как он?..

— Состояние стабильное, но очень, очень слабое…

Это послушание для нее — великое счастье: она присутствует при подвиге, который несет сейчас ее парализованный духовник. А подвиг этот, как писала она в том своем эссе, есть «великое обо всех нас Божие попечение и недомыслимая Его к нам милость».

И — аванс, который нужно хоть отчасти отработать за эту земную жизнь.

Беседовала Марина Бирюкова

Журнал "Православие и современность" №19 (35), 2011 г.

 


[1] См.: Наталья (Аксаментова), инокиня. Тихий свет подлинности // Православие и современность. № 12. С. 58–63.^