1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Вальс №7

Печать

Written by Священник Димитрий Шишкин

СимфонияКак-то всё это странно. Я живу в мире, которого нет. В царстве черепичных крыш, сонных пыльных улочек, облупленных ветхих фасадов, кряжистых акаций и настоянной на вечности тишины. Я живу в мире, поверх которого построен новый, но, кажется, снова не самый удачный мир.

Когда я вспоминаю свой «старый город», где провёл детство, то остро чувствую, что жил в атмосфере дореволюционной России, в той атмосфере, которая чудесным образом сохраняла образ милой и безвозвратно ушедшей жизни. И этот духовный образ воспитывал и питал меня, - как я понимаю теперь, - больше и действеннее, чем вся идеологическая система тогдашнего СССР.

Я перехожу по «зебре» через шумную проезжую часть и отчётливо вижу старые домишки, тесные улочки, которые были на этом месте лет 30 назад. Из минимаркета о чём-то оживлённо беседуя, выходят люди, я смотрю на них, а вижу тихий скверик с опустевшей церквушкой, софорами и могучим вязом. Там я вишу на ветке, зацепившись ногами и руками, и в перевёрнутом моём мире нет кроссоверов и минимаркетов, оживлённых покупателей и продавцов… Там даже цвета другие, не такие пёстрые и кричащие, а приглушённые, тихие что ли. А в школьном дворе, метрах в пяти от входа, чуть левее от «большака» выступает из земли могильная плита и мы бегаем по ней на переменке, вот только «резкости», не хватает, чтобы прочесть то, что не успел или не захотел тогда… Она мне даже приснилась однажды – эта плита, но это уже как бы невзаправду, и всё же… на плите были золотыми буквами начертаны фамилия и имя человека и ещё что-то: краткое описание события, которое связывало этого человека с императором Александром I. Что? Какое событие? – я ничего не запомнил, но на следующий день пошёл в тот самый двор, где бегал лет тридцать назад, и принялся бродить раздумчиво, кружить по асфальту над тем местом, где лежит до сих пор в моей памяти плита, но надпись на которой я из-за детской своей бестолковости уже никогда не смогу прочитать.

Я прохожу мимо современных элитных коттеджей, смотрю на них, а вижу старые одноэтажные домишки, облупленные карнизы, окошки, - между створками которых пушится сугробами вата, мерцают ёлочные игрушки, рассыпаны блёстки и разноцветное стекло - вечное напоминание о Новом Годе…

Я смотрю на крыши, крытые турецким зелёным «профилем», а вижу выпуклую, черепицу средневекового образца, о которой и в моей уже памяти никто не знал – когда и где её сделали. Она охристого цвета, обросшая мхом, поколения которого, отмирая, врастают в обожжённую глину и оставляют тёмные, несмываемые дождями пятна.

СимфонияА там, где наспех выгнана стеклянно-бетонная коробка, с надписью «Аренда», в моей памяти уютно дымятся кирпичные трубы и какое-то непостижимо радостное происходит по весне таяние гигантских сосулек на низких застрехах, и солнышко играет, и журчат ручейки в буром от прогоревшей угольной пыли снегу. И воробьи посдурели от счастья и верещат оголтело, барахтаясь в ледяных лужицах.

Но труднее всего мне проходить мимо трёх окон в одном переулке, смотреть на глянцевое торжество стеклопакетов, а видеть как там – внутри я и брат лежим уже в своих постелях и отец на старом, разбитом «фоно» играет нам перед сном вальс – всё время один и тот же и всё время не до конца, может потому, что вальс длинный, а может потому, что отец не помнит его до конца. Но нам нравится этот «засыпательный» вальс и мы просим его сыграть каждый вечер и за белоснежным узорным тюлем темнеет окно, и сердце сжимается от какой-то невиданной нежности и… я прохожу мимо, потому, что вот уже тридцать лет как за этими окнами живут иные люди и созидают иную реальность. И всё-таки тот – внутренний мир, мир моей памяти, - почему он кажется более реальным, чем тот, который я вижу на его месте, почему от него веет таким неизбывным и сказочным почти, но от того не менее реальным теплом? И если всё дело в детстве, то что будет так же греть моих детей и будет ли? Мне очень хочется, чтобы было, потому, что тот «параллельный» мир никогда не исчезнет, он будет жить во мне всегда, и я буду жить в нём, даже если в реальности станет невмоготу. А может всё дело в любви, которую кто-то безвестно и тихо вложил в эти старые стены, облупленные карнизы, черепичные крыши, в разбитое, дребезжащее пианино…

Я почти не запомнил людей. «Старорежимные» люди, дожившие чудом до моего детства, были на редкость молчаливы, но это молчание было исполнено глубочайшего смысла, тем более волнующего, что его невозможно было никак разгадать. Этим молчанием были пропитаны насквозь строения, предметы ушедшего быта: все эти чугунные печные дверцы с клеймами царских заводов, чайные серебряные ложечки с вензелями, разболтанные пенсне в потёртых футлярах… даже деревянные, просмоленные столбы с покачивающимися колпаками фонарей, скрипящих о ржавчине революции, серая брусчатка, выступающая проталинами из асфальта, милые купеческие особнячки, с трогательными лепными наличниками, филёнчатыми дверями и ручными звонками, вроде велосипедных – всё свидетельствовало об иной, утраченной жизни…

СимфонияСейчас я понимаю, что та, «другая» жизнь была в реальности совсем не такой идеальной и романтической, какой она представлялась мне в детстве и всё же… и всё же я знаю, что не ошибся. Вот говорят, есть «икона событий» – то, каким событие предстаёт на расстоянии, когда из-за стушевавшихся деталей и сложностей обстоятельств выступает суть. Вот так же ощутимо питала мою душу «икона» минувшей эпохи, дух, сохранивший лучшие и близкие сердцу черты, то главное, что составляло содержание жизни, не смотря на множество путаных разночтений…

Я долго искал тот детский вальс. Отец давно позабыл, что он нам с братом играл перед сном, а больше спросить было не у кого. И всё-таки я его нашёл – Вальс №7 Шопена. Но вот в чём дело – это оказался вальс тот - да не тот, я послушал его раз, другой и… ничего. Тот вальс навсегда остался недоигран моим отцом на старом, разбитом «фоно» и именно в том исполнении он звучит и будет звучать во мне всегда… а другого мне и не нужно.

Священник Димитрий Шишкин