О «Сретении» и несостоявшейся встрече

Печать

Written by Подготовил Димитрий Богачев

Сретение. Встреча. В нашей жизни происходят сотни тысяч встреч. Но лишь одна остается в нашем сердце и в нашей душе навечно — это встреча с Богом. Насколько эта встреча окажется глубоко проникновенной и неразрывной, безусловно, зависит от нашего отзыва на стук Божий. Порой, этот стук буквально распахивает наши сердца, а иногда остается без ответа.

 Наклонись, я шепну Тебе на ухо что-то: я

благодарен за все; за куриный хрящик

и за стрекот ножниц, уже кроящих

мне пустоту, раз она — Твоя.

Ничего, что черна. Ничего, что в ней

ни руки, ни лица, ни его овала.

Чем незримей вещь, тем оно верней,

что она когда-то существовала

на земле, и тем больше она — везде.

Ты был первым, с кем это случилось, правда?

Только то и держится на гвозде,

что не делится без остатка на два.

Я был в Риме. Был залит светом. Так,

как только может мечтать обломок!

На сетчатке моей — золотой пятак.

Хватит на всю длину потемок.

brodskiiЭто строчки заключительной главы «Римских элегий» нобелевского лауреата Иосифа Бродского — человека со сложной судьбой. Его жизнь и его творчество настолько полярны по отношению к Творцу, что только удивляешься Промыслу Божиему, этому бесконечному стуку в человеческое сердце. Удивительно как человек, воспитанный в нерелигиозной семье, говоривший о религии такое, что отпугнет любого верующего, стал автором десятка стихотворений на библейские сюжеты, автором целого цикла «Рождественских стихов», которые он писал в течение четверти века в канун, или в сам день праздника.

Безусловно, на его христианское мировоззрение значительное влияние оказала Анна Ахматова, знакомство с которой стало одним из главных событий в жизни, тогда еще неизвестного, начинающего поэта. Сам Иосиф Александрович вспоминал: «Думаю, что более всего я обязан Ахматовой в чисто человеческом отношении. Мне повезло: два-три раза в жизни я сталкивался с душами, значительно более совершенными, чем вашего покорного слуги. Анна Андреевна для меня была, прежде всего, примером духовным, примером нравственным… Ей я обязан девяносто процентами взглядов на мир, умением прощать. Может быть, это единственное, чему я как следует, научился в нашей жизни.»

На заре своего знакомства Анна Андреевна и Иосиф Александрович не раз обсуждали идею переложения псалмов и библейских сюжетов на стихи: стоит ли это делать и как именно. Бродский считал, что кроме самой Ахматовой, сделать это было не по силам никому, даже именитым поэтам (он имел ввиду стихи из романа Бориса Пастернака). И только после смерти своего «духовного» наставника Бродский, опровергая свои юношеские сомнения (в том же стихотворении «Сретение» чувствуется смысловой ритм стихов Юрия Живаго), пишет целый свод стихотворений на библейские сюжеты.

«Милостью Божией, поэт имеет власть превращать воду человеческих слов в вино, а это вино обращать в  кровь Слова. Таково высшее назначение поэзии, ее смысл евхаристический», — эти слова архиепископа Иоанна (Шаховского) вполне можно отнести к вышеупомянутому циклу стихов Бродского.

Этот «евхаристический смысл» особенно ощущаешь при прочтении стихотворения «Сретение» — последнего произведения, написанного Иосифом Александровичем на Родине, перед его выдворением за пределы Советского Союза. Посвящено оно Анне Андреевне Ахматовой.

О стихотворении «Сретение» и о стремлении его автора, Иосифа Бродского, познать Творца говорит и протопресвитер Александр Шмеман:

— …Стихотворение — как победа. Когда падает голос и наступает тишина, это не чтение кончено, это не стихотворение подано нам в своей законченности, а сделано некое высокое, чистое и светлое дело, совершен некий добрый подвиг, за всех тех слепых и глухих, кто не понимает, не знает, не видит, какая и за что ведется в этом мире борьба.

Не знаю, что знал, что читал о религии Бродский, во что и как он верил...

Один древний русский праведник в  своем похвальном слове князю Владимиру Святому спрашивал: «Откуда повеяло на  тебя благоухание Святого Духа?» Одновременно с этим, он  знал, как знаем и  мы, что на  этот вопрос нет точного ответа. Нам сказано: «Дух дышит где хочет, и  не  знаем, откуда приходит и  куда уходит» (Ин. 3:8), однако нет в жизни большей радости, чем благоухание это явственно ощутить.

Так вот, послушайте о  Сретении, о  старце Симеоне, уходящем из  храма в  смерть, после того как держал он  на  своих руках Младенца.

Сретение

Анне Ахматовой

Когда Она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа
людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна.

И старец воспринял Младенца из рук
Марии; и три человека вокруг
Младенца стояли, как зыбкая рама,
в то утро, затеряны в сумраке храма.

Тот храм обступал их, как замерший лес.
От взглядов людей и от взоров небес
вершины скрывали, сумев распластаться,
в то утро Марию, пророчицу, старца.

И только на темя случайным лучом
свет падал Младенцу; но Он ни о чем
не ведал еще и посапывал сонно,
покоясь на крепких руках Симеона.

А было поведано старцу сему,
о том, что увидит он смертную тьму
не прежде, чем Сына увидит Господня.
Свершилось. И старец промолвил: «Сегодня,

реченное некогда слово храня,
Ты с миром, Господь, отпускаешь меня,
затем что глаза мои видели это
Дитя: Он — Твое продолженье и света

источник для идолов чтящих племен,
и слава Израиля в Нем». — Симеон
умолкнул. Их всех тишина обступила.
Лишь эхо тех слов, задевая стропила,

кружилось какое-то время спустя
над их головами, слегка шелестя
под сводами храма, как некая птица,
что в силах взлететь, но не в силах спуститься.

И странно им было. Была тишина
не менее странной, чем речь. Смущена,
Мария молчала. «Слова-то какие…»
И старец сказал, повернувшись к Марии:

«В лежащем сейчас на раменах Твоих
паденье одних, возвышенье других,
предмет пререканий и повод к раздорам.
И тем же оружьем, Мария, которым

терзаема плоть Его будет, Твоя
душа будет ранена. Рана сия
даст видеть Тебе, что сокрыто глубоко
в сердцах человеков, как некое око».

Он кончил и двинулся к выходу. Вслед
Мария, сутулясь, и тяжестью лет
согбенная Анна безмолвно глядели.
Он шел, уменьшаясь в значеньи и в теле

для двух этих женщин под сенью колонн.
Почти подгоняем их взглядами, он
шел молча по этому храму пустому
к белевшему смутно дверному проему.

И поступь была стариковски тверда.
Лишь голос пророчицы сзади когда
раздался, он шаг придержал свой немного:
но там не его окликали, а Бога

пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
уж ветер коснулся, и в уши упрямо
врывался шум жизни за стенами храма.

Он шел умирать. И не в уличный гул
он, дверь отворивши руками, шагнул,
но в глухонемые владения смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,

он слышал, что время утратило звук.
И образ Младенца с сияньем вокруг
пушистого темени смертной тропою
душа Симеона несла пред собою

как некий светильник, в ту черную тьму,
в которой дотоле еще никому
дорогу себе озарять не случалось.
Светильник светил, и тропа расширялась.

16 февраля 1972 года.

«Ни о цене подарка, ни о том, откуда он, спрашивать не принято, за подарок можно только благодарить.» [1]

Подготовил Димитрий Богачев

[1] Иосиф Бродский читает свои стихи. Из книги "Проповеди и беседы" (Отец Александр Шмеман. Проповеди и беседы. Изд. Паломник, 2000)