1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Благое бремя одиночества

Печать

Written by Игумен Нектарий (Морозов)

Благое бремя одиночестваВ одни и те же слова мы вкладываем зачастую принципиально различный смысл. И к явлениям, объективно схожим, относимся также нередко совершенно различно. И потому, решившись поговорить друг с другом на тему и важную, и волнующую нас, говорим-то по сути о разном… Вот и с одиночеством так. Потому кто-то и пишет о том, что оно — болезнь, кто-то видит в нем одну из бед по преимуществу нашего времени, а кто-то утверждает, что рождают его человеческая гордость и острое, неправильное чувство любви к самому себе. И все в итоге сходятся в главном: в том, что путь к исцелению от одиночества как болезни — в приближении к Богу. В том приближении, в котором, стремясь полюбить Господа и Создателя Своего, человек уже не может забыть и о своем ближнем — даже самом далеком, не может не стремиться полюбить и его.

И мне кажется, что все необходимое в этом смысле уже сказано, мало что можно к тому приложить. И оттого хотелось бы поговорить немного по-другому и о другом. Об одиночестве не как о болезни или беде, а как, с одной стороны, о данности, с другой же — как о благе. Как о том благе, которое тем ценней для нас, чем меньше мы его таковым сознаем.

«Бог сотворил нас для Себя» — так или примерно так говорит о природе одиночества блаженный Августин. «Для Себя» — не в смысле Его необходимости в нас, а в смысле объяснения характера самой основы и вместе с тем цели нашего бытия. Рожденный летать обретает чувство полноты и правильности жизни в полете, рожденный ползать — ищет его в пресмыкании по земле, а рожденный быть с Богом только в этом сопребывании и соединении находит подлинное счастье и еще во времени приоткрывающую, что есть рай, радость.

Мы не можем вполне объяснить себе тайну сотворения вслед за Адамом и Евы, как не можем до конца объяснить, в сущности, и все, что делает Господь, поскольку «Его мысли — не наши мысли, и Его пути — не наши пути» (см.: Ис. 55, 8). И нельзя точно ответить на вопрос, сотворил бы Бог Еву, если бы не отпал потом от Бога Адам. Почему говорит Господь: «не хорошо быть человеку одному» (Быт. 2, 18)? Ведь пока с Ним был человек, то разве же можно о нем было сказать «один»? Значит, заботился Создатель, чтобы потом Адаму одному не остаться… А с другой стороны — ведь, формально говоря, через Еву-то отпадение это и случилось. Хотя… если бы не претворилось ребро мужчины в женщину, то не подтолкнуло бы разве оно его к тому же самому действию, к тому же самому греху? Ведь возможность падения заключалась и заключается не в том, что есть мужчина и есть женщина, а в том, что мы свободны…

Но суть не в этом исследовании того, что ведомо лишь Богу. Суть в том, что и Ева, та, которая должна и может быть с Адамом единой плотью (см.: Быт. 2, 24), не избавит его от одиночества и не избавится от него сама. Одиночество — чувство неполноты, то есть ограниченности бытия. Что и кто может от него исцелить, кроме Того, Кто один имеет эту полноту, Кому чужда ограниченность чем бы то ни было? Никто… Только Бог не одинок в действительности. А человек… человек лишь настолько может быть не одиноким, насколько он Отцу своему Небесному уподобился. Или, что то же — насколько к Нему приблизился. В этом главная причина одиночества — в том, что мы не имеем жизни собственно в себе. Мы можем быть ее причастниками, можем — по милости Божией — Его, Божественной, жизнью в какой-то мере жить, а можем от этой жизни по своему нерадению, по своему непостоянству, неверности отпадать. В этой «падательности», в этой неверности, в этом непостоянстве и заключается наша боль. Боль, которая кого-то исцеляет, а кого-то — умерщвляет.

«Любящим Бога … все содействует ко благу»,— говорит апостол Павел (Рим. 8, 28). А не любящим? — Нет, не содействует. Потому что это для апостола «жизнь — Христос, и смерть — приобретение» (Флп. 1, 21). А для кого-то другого такая жизнь, как у него — с бесконечными переходами с места на место, с неимением, где главу подклонить, с гонениями, болезнями, побиениями камнями и палками, борением со зверями и злыми людьми — сплошное мучение и непрестанная скорбь. И смерть временная для этого другого — переход к смерти вечной.

Вот и одиночество тоже кому-то во благо, а кому-то — в погибель. Но больше — все равно во благо.

Одна из самых больших опасностей, подстерегающих нас на поприще странствования земного (а может — и самая большая) — это возможность удовлетвориться чем-то настолько, что и нужды в Боге человек чувствовать не будет. И бывает так, что эта беда постигает человека, и он, еще живой, духовно мертв, обречен на смерть. Но все же… Все же нет ничего, что врачевало бы от этой беды верней и действенней, чем одиночество.

Именно оно, такое острое, такое болезненное, заставляющее одинаково сжиматься и тосковать сердце нищего и богача, то шепчет, то кричит в самое ухо нашему внутреннему человеку: «Ты один, у тебя никого нет здесь, на земле! Ты никому не нужен!». И бесполезно отвечать на это ему: «Как же?! Да ведь есть люди, которые меня любят, есть те, кому я дорог, кто всегда готов прийти ко мне на помощь, а если понадобится, то даже и самую жизнь отдать!». Потому что либо трезвый пытливый разум, либо сама реальность, сам опыт раскидают все эти хрупкие веточки утешения далеко-далеко друг от друга и от нас. Близкие люди в какой-то момент проявят обычную слабость и, выбирая между собой и нами, своим и нашим интересом, выберут себя и свое. А кто-то, слишком занятый собой же, просто не заметит, что мы нуждаемся в нем как раз сейчас, в это мгновение, как никогда. Кого-то не окажется рядом. Кто-то, быть может, и правда преданный, верный, любящий до способности душу свою за нас положить, отойдет в мир иной. И где тогда все то, чем думали мы от природного своего одиночества отгородиться, благодаря чему пытались его не замечать?.. Природного, потому что оно наше прирожденное, «основополагающее» свойство. Дерзну сказать: оно всегда было таким, грехопадение не наградило нас им, а всего лишь поставило в условия, в которых мы о нем узнали. Не более того. Но и не менее.

Одиночество не дает успокоиться до конца ни на чем на земле, постоянно мешает почувствовать полное и окончательное удовлетворение земным. Оно мучает, вызывает то ощущение дискомфорта, то настоящую боль, воспринимается как что-то — прямо-таки до желания бунтовать против него —противоестественное для нас. И неверующего человека подталкивает к поиску: а нет ли Того, Кто от этого дискомфорта и боли избавит, нет ли Того, Кто есть Та Любовь, Которой ты так отчаянно и так безнадежно ищешь? А верующего отрезвляет от очередного приступа опьянения миром и сущим в мире, заставляет встрепенуться и посмотреть правде в глаза. Заставляет всем существом своим, всецело вновь обратиться к Тому, Кого неверующий еще только ищет, а верующий уже знает. И от Кого снова, успокоенный Тем, что Он есть и что Он неизменен, с привычной легкостью отпал.

Как не сказать здесь, что одиночество благо? Что иго его спасительно, а порой даже и легко? Но, конечно, опять с оговоркой — для тех, кто любит Бога, или пытается Его полюбить, или полюбит когда-нибудь. А для прочих? — Для них оно останется как многие из даров Божиих — тем, что могло спасти, но пребыло незамеченным и неиспользованным.

Парадоксальное определение, но верное, правда: наше одиночество — это как бы некая «тень» Бога, «оборотная сторона» Его присутствия в нашей жизни, то, благодаря чему мы это присутствие можем ощутить по-настоящему, зная, с какой бездной, с каким мраком, с каким отчаянием «отсутствия» его сравнить.

И потому каждому человеку, вплоть до величайших угодников Своих, попускал и попускает Господь одиночество испытывать — чаще или реже, больше или меньше, но обязательно. Когда? — Безусловно, чаще в скорби, нежели в радости. Радуясь, мы не особенно нуждаемся, чтобы кто-то нашу радость разделил. Мы можем желать поделиться ею, можем переживать, что не с кем это сделать. Но если радость и вправду радость, а не только повод для нее (в чем разница, каждому объяснит опыт), то попереживаем, да и перестанем…

А вот скорбь… Она заставляет человека «почувствовать свою душу» — потому что она болит и кричит от боли, что она есть, ее невозможно уже не замечать. И скорбь «собирает» нас, от мира, от людей обращает в самую глубину нашего сердца, в такую глубину, что в нее не спустится с нами никто, в этом нисхождении нас может сопровождать или, точнее, встретить нас на пути его, лишь один Друг, ближе и верней Которого нет,— Сам Господь.

Бывает, правда, так, что и в скорби мы не чувствуем одиночества, не переживаем кризиса оставленности, иногда разрешающегося радостью обретения, а иногда оставляющего томиться еще очень и очень долго. Напротив — поражаемся тому, что должна была прийти боль — и не было ее, должны были истомиться страданием, но не посетило оно нас, а было другое, такое удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение — того, что и саму скорбь нашу, и нас самих взял Господь на руки и пронес… Но это в тех случаях, когда Сам Господь знал, что это полезнее для нас. Ведь лишь Он — всепремудрый Врач, ведающий, когда и что потребно к нашему исцелению, сладкое или горькое послужит нам во благо.

pocaevskaya_labvra-mНужно ли, поняв, что есть одиночество по природе своей, стремиться избавиться от него? Думаю, что это не может, не должно быть самоцелью, как и вообще что бы то ни было, кроме Самого Бога. Надо просто учиться жить в Боге и с Богом, учиться любить людей, без чего и Бога — как любить? И мучительность одиночества не будет нас больше преследовать. Но мне кажется, что чувство одиночества, происходящее от ощущения своего странничества, преходящести в этом мире, должно оставаться с нами, как некое противоядие его (мира) соблазнам, как то, что помогает собирать себя воедино, работать в тишине над своей душой, над своим сердцем. «Выхожу один я на дорогу…» — какая удивительная сила и ясность в этих простых словах! Один — потому, что только один на Один общаемся мы с Господом, один — но в мире со всем миром и с каждым человеком, потому что ни от кого больше ничего не ждешь, не требуешь… Есть ведь такой удивительный закон духовной жизни: страдаешь от недостатка любви — научись любить сам, и уже не будешь мучительно искать любви от других. Хочешь, чтобы тебе помогали и о тебе заботились — научись заботиться о других и не заметишь даже, как пропадет нужда в чужой заботе. Почему? — Потому что все это, прежде искомое и не обретавшееся, даст Господь.

Что же сказать об одиночестве как о беде, как о трагедии современного человека? А я уверен, что таковой оно для современного человека все же является… Оно — трагедия отсутствия веры, отсутствия Бога в жизни того, кто не имеет веры. И нет из него другого — кроме как к Богу — подлинного выхода, сколько его не ищи, сколько не создавай «суррогатов», сколько не устраивай «костылей». Может ли страдать от одиночества христианин? Мне кажется, что как болезнь, как беда, как что-то, что убивает, одиночество выступает в жизни верующего человека лишь в одном случае — когда не Бога, а себя он ищет, когда не Бог, а он сам для себя высшая ценность. Но в этом веры-то и нет как раз. И потому опять же — есть ли в нас вера или же что-то лишь похожее еще на нее, идем ли мы по пути спасения или же, обольщая себя подобными мыслями, скользим в бездну вечной смерти, одиночество нам подскажет верно. И в этом тоже его великое благо.

Игумен Нектарий (Морозов)