1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Счастье

Печать

Written by Священник Димитрий Шишкин

Было у меня счастье. Было и есть: не растаяло, не растворилось во времени, не отошло в пределы туманных воспоминаний. Чудом каким-то живёт и светит оно в ночи и плывёт над днями, освещая дорогу домой... в вечность.

В начале лета 1992 года рыскал я по всему Мангупу, мыкался, как щенок слепой, искал себе место... для кельи. Вырубить задумал в скале, чтобы дышать, жить этим... Чем? И назвать-то ещё не мог. Мангупом... Мангупом дышать хотел. Облазил все склоны, куртку истрепал в лохмотья, но нашёл, что искал.

Сверху, по самому хребту мыса Чуфут-чеарган-бурун, вьётся тропа. В сторону свернёшь – не продерёшься через заросли, да и куда продираться – обрывы кругом. Кому продираться? Некому. Стало быть, с глаз долой... С глаз долой, но к сердцу поближе, к безмолвному... Это по мне. Это-то мне и надо, вот и полез.

Наугад? Нет, другое здесь. Не гадала, знала душа, к чему стремилась, чего искала: вела, продиралась через путаницу ветвей. Вот и обрыв – залысина скалы, а дальше... Страшно и заглядывать. Или нет... Что-то там есть ещё... Уступчик как будто. Пристань... Пристанище?

Я осторожно, цепляясь за выбоины и корни, с колотящимся сердцем, нащупывая опору, спускаюсь вниз, на уступчик. Ну вот. Кажется стою. Поворачиваюсь робко, озираюсь и понимаю: нашёл!

Слева сосна поваленная, но живая; корнями в скалу вросла, крону над пропастью распушила зелёным облаком: хоть над бездной, но жить вопреки всему, во утверждение и в изумление всем. Справа «балкончик» мой потихоньку сходит на нет. За спиной стена, метра три вверх и вглубь – гора, толща известняка, которую мне предстоит перекроить, покорить, выбрать. Врубиться в неё, войти и остаться... чтобы своим... навеки. Так запечатлелось в душе по-младенчески крепко, безмысленно и безголосо. Так примечталось когда-то, почти привиделось.

И вот поселился я в монастыре «на женском», неподалёку от родника. Монастырь, конечно, - пещеры одни, развалины, а «на женском» потому, что корыто на роднике – «женский» родник.

С утра пораньше шёл за водой. Солнце весёлое пробивалось через листву, качалось тёплыми пятнами на замшелых камнях. Я улыбаясь шёл, обходил столетние сосны, голову задирал: кружилась голова от высоты, от бирюзы сквозящей, льющейся узорным потоком. Белка сыпала шелухой, сойки перепархивали, пружинила нога в хвое. Через караимское древнее кладбище добирался до корыта, снимал футболку и, собравшись с духом, нырял: подставлял затылок и спину под ледяной упругий поток; обмирал от холода и восторга и хлопал, оплескивал себя руками, чтобы уж сразу, поскорее... проснуться! Вот так хорошо!

Обсыхал до мурашек в прохладе утренней, напитанной томным запахом отцветающей бузины. Потом наполнял баклажку и, согреваясь на бойком ходу, возвращался в свою пещерку.

Захватив с собою соль и сухари, я возле самого монастыря, в приметном месте, начинал карабкаться по скале. У меня уже была проторена здесь тропинка. Вот тут, я знал, нужно за дубок зацепиться, подтянуться, вот эту ногу сюда поставить, а этот корень ухватиться и вы...брать...ся (ух!) на новый плацдарм.

Пробираясь через заросли кряжистого грабинника, уворачиваясь от цепких шиповниковых коготков, я с одной из вершин спускался в тенистый дубравный овражек. Земля здесь под слоем слежавшейся прелой листвы была рассыпчатая и сырая. Пахло грибами и мхом. Отсюда я, преодолев молодую настырную поросль, взбирался на естественный скальный карниз, проходил по нему, перелезал через поваленную сосну и оказывался на уютной площадочке. Той самой, которую я нашёл, нащупал чутьём почти случайно... Как будто случайно...

Отсюда открывался вид на противоположный мыс. За глубоким ущельем, утопая в зелени, тянулись сплошной стеной обрывы Чамну-бурун. Крохотные, точно резные, вырисовывались на самой оконечности утёса сосны. В воздухе прозрачном видимый издалека парил над обрывами, покрикивал пронзительно ястреб...

Голос кукушки, равномерный и гулкий, сонным эхом качался в тяжёлых ладонях ущелья. И ничто – ни щебетание птиц, ни шум набегающего порывами ветра, ни стрекотание кузнечиков – не в состоянии было нарушить торжества устоявшейся величественной тишины. Далеко внизу, на самом дне оврага, ниточкой тонкой вилась (то появляясь, то исчезая) тропа, и, если показывались на ней разноцветные бисеринки – люди, прочное уходило из под ног: опрокидывало и несло куда-то осознание своей бесконечной малости. Но стоило поднять глаза, и мир врывался с ликованием и восторгом всей своей огромностью в сердце. Распахивался лазурью бездонного неба, клубящейся белоснежностью облаков, далью сиреневых гор, подёрнутых зыбким маревом, и там – у горизонта самого – необъяснимо и властно притягивающей, влёкущей к себе морской распластанной синевой...

Я наметил в скале топориком очертание входа и тяжёлой киркой гукал, откалывал потихоньку твёрдый кремнистый известняк. Каменная крошка летела в лицо, пот струился по лбу, белая пыль оседала на одежде, противно похрустывала на зубах, но я, отплёвываясь яростно и радостно, всё рубил и рубил до изнеможения, до расплывающихся перед глазами пятен... Я видел оконченной свою «крипту», как я выхожу из неё... и как всё то же, родное, обступает меня со всех сторон, утешает и что-то сулит невозможное будто, но ощутимое до беспричинных, подступающих к горлу слов: «Боже, как хорошо!..»

Дух мой не уставал ни на миг, но когда руки уже не в состоянии были держать кайло, я прополаскивал горло и присаживался на шершавый, согретый солнцем сосновый ствол. Перебирая бессильно чётки, молясь, я отпускал себя туда – в живое, вдыхал смолистый настоянный аромат, веки прикрывая, в розовом плыл тумане и был несказанно, по-настоящему счастлив, счастлив присутствием Духа, почивающего на этих святых местах. И думалось мне изумлённо: да понимаем ли мы, где живём, какая великая благодать пребывает с нами? И незаслуженно ведь. Но тогда почему... Чьими молитвами?

Оказавшись через несколько месяцев в Оптиной пустыни, я с сердечным трепетом приступил к схиигумену Илии, желая поведать ему о своём... сокровенном... о счастье! Я боялся, что старец меня осадит, может быть осудит справедливо за самочиние: «Ишь ты, - скажет, - подвижник выискался. Келью ему подавай...» Но произошло другое. Сбивчиво, волнуясь, я стал говорить, как умел, о том, что чувствовал, что переполняло меня. Старец слушал внимательно, молча, всё более склоняя голову, и, наконец, глуховатым голосом произнёс медленно, с расстановкой: «Там... праведники... мученики...» И столько благоговения, столько неизбывной сердечной любви было в этих простых проникновенных словах, что я понял: вот почему благодать не оставляет нас до сих пор. Старец знает! Потому что праведники, мученики молятся, болезнуют о нас, грешных... Там, куда стремится снова и снова моя душа и где земное соединяется предивно с небесным... Святая земля... Благословенная страна Дори... Сердце моё, мой Крым!..

Mangup

Я оставил свою затею... не окончил «каливку» заветную. Так было нужно: не расплескать, сохранить в душе заповедную тишину, чтобы потом, когда навалится непосильное, услышать знакомый зов и возопить безмолвно, зажмурившись, как от боли: «Я здесь, Господи!»

Священник Димитрий Шишкин