1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

«Непраздничные вещи» Олега Митяева

Печать

Written by Елена Сапаева

Практически каждый, покопавшись в памяти, может найти в ней несколько песен, строчки из которых знает, кажется, вся страна, но лишь немногим при этом известно их авторство. К числу таких «народных авторов» принадлежит и исполнитель Олег Митяев — улыбчиво-грустный «физкультурник» из Челябинска, начавший выступления с самодеятельности и получивший после двадцати с лишним лет на сцене звание «Народный артист». Это он, еще в 70-е, будучи студентом, написал: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», — слова, которые, к величайшему его изумлению, сразу же облетели всю страну. Это его перу принадлежат «Француженка» («Она хоть бывшая, но подданная русская…») и «Соседка» (известная в народе как «песня про ненаточенные ножи»), многократно перепетые другими исполнителями в стиле «русский шансон». Он же, в одной из своих лирических композиций, впервые произнес фразу: «Лето — это маленькая жизнь». Все это, пожалуй, и есть самый краткий его «автопортрет».

* * *

Олег МитяевПесни Олега Митяева стали широко распространяться на кассетах к середине 90-х годов. Их слушателями были в основном люди, знакомые с миром «бардовской» песни. Но вот что удивительно: даже тех, кто не мыслил в своей жизни и не любил «костры и палатки», заставляли вздрогнуть, прислушаться доносившиеся откуда-нибудь из окна или с соседской лавочки обрывки этой песни, исполняемой «на три аккорда» под гитару:

Давай с тобой поговорим,

Прости, не знаю, как зовут.

Но открывается другим

Все то, что близким берегут.

Ты скажешь: «Все наоборот,

Согласно логике вещей…»

Кажется, это было очень созвучно людям уставшим — именно уставшим духовно, сперва от «комсомольского задора», потом от перестроечной полемики, неплавно перешедшей в «шоковую терапию» рынка, от китча на экранах. Хотелось действительно «поговорить», услышать того искреннего «другого», не видного за черной ширмой стереоколонки, понять, чем он живет и каковы его искания.

В своих ранних песнях этот человек все время куда-то зовет. Настойчиво, между строк — причем не «за туманом и запахом тайги» и не в ближайшую пивную, а куда-то «поперек дороги». «И пойти в снегу по пояс // На вокзал, на первый поезд, // Часовой нарушить пояс…» Он то кричит что-то «в простуженный гром», забравшись на крышу, то «взъерошив кудри туч аэродрому» улетает в далекие города. За пределами «часовых поясов» молодой, как и сам автор, герой его лирики ищет то, чего нет и, кажется, не может быть в «светском» времяпрепровождении людей — разговора о том, что действительно волнует, тревожит «сокровенного человека». Какой-то неожиданностью, порой резкостью даже он пытается выдернуть своего безвестного слушателя из обленившейся оболочки:

Я приду к тебе один и с утра.

Ты расскажешь мне всю жизнь, каждый день,

Все подряд, от самых горьких утрат

И до самых пустяковых потерь.

Ради чего это? Зачем рассказывать — малознакомому, может быть, человеку — всю прожитую жизнь? Глядя на иронично-задумчивого исполнителя Олега Митяева, я долго не могла понять, в чем именно он ищет созвучия. Пока не «услышала» наконец много раз слышанную прежде фразу:

Ты помнишь, верили всерьез

Во все, что ветер принесет.

Сейчас же хочется до слез,

А вот не верится — и все…

Кризис веры — не душевная, а духовная болезнь, «симптомы» которой особенно остро отзываются в человеке, не утратившем Богом данное чувство фальши. Эту «ненастоящесть» многого, что происходит вокруг, и ощущает «митяевский» лирический герой.

Сколько раз потом из оттепели в оттепель

Красных флагов отсыревшею материей

Накрывали после драки их?! И вот теперь

Снова оттепель — я не верю ей…

Обычно тождественный самому себе в лирике Митяев пишет песню «Солнечное затмение» — от лица палача, расстреливавшего людей. Но этот образ служит лишь «проводником» для горьких, откровенных признаний:

За Уралом с лозунгами рьяными

Пятилетка шла, как полагается,

А мы в дупель напивались пьяными,

Чтоб не сомневаться и не каяться…

Итог этой неутешительной исповеди — потеря доверия к идеалам. Отвращение к советским идолам, погребающим под своими обломками близких людей и демонстрирующим «радость в гипсовых белых глазницах», к любой ценностной системе лжи. И понимание того, что надо держаться — за то подлинное, что есть в душе, изо всех сил.

Не сорваться бы, не закружиться

Да мозги бы свои не пропить,

Да молитвы читать научиться,

Чтоб отца и детей не забыть.

Жизнь и боль — вот и все, что имею,

Да от мыслей неверных лечусь.

А вот правды сказать не умею.

Но, даст Бог, я еще научусь.

* * *

Эпоха, в которую писал эти песни Митяев, давала новую и очень актуальную тогда возможность кардинально изменить свою жизнь. Это был отъезд за границу. Неизведанное и вожделенное сочетание слов «за рубеж» притягивало не только материальными благами, но и уникальным шансом начать действительно «с нуля», в чужой стране историю своих проб и ошибок. Олег Григорьевич тоже стал бывать за границей — на гастролях. И привозить оттуда новые песни: лиричную — о Германии, полушутливую — об Африке… Но самым любимым русскими мигрантами произведением стала «Француженка», которую — и это очень характерно — обычно называют «Москвичкой».

У бывшей русской подданной

В квартире кавардак,

А значит, что-то и в душе

Наверняка не так…

Одно из свойств таланта, а может быть, и «устроения», этого автора — деликатная участливость, чуткость, дающая возможность не просто создавать образы, но и писать непосредственно, «с натуры», с живых людей. Писать то, что узнаваемо до боли теми, кто живет в конкретных обстоятельствах и знает, о чем идет речь. И не случайно, видимо, тем, кто отправился за счастьем «в страну далече», так полюбились строки:

Каштаны негры продают

У площади Конкорд,

Бредет сквозь лампочек салют

Бесснежный Новый год.

И парижане, о своем

Задумавшись, спешат,

И Рождество — опять вдвоем

С подружкою из США…

Одиночество в суетном, отчужденном мире, еще горшее, чем на родине — вот, зачастую, итог всех усилий и устремлений. Впрочем, есть в этом не только разочарование, но и понимание, а значит, и надежда. «Она хоть бывшая, но подданная русская, // Она такая же москвичка, как была…» В этих строках, которые вместе с Олегом Григорьевичем нередко поет весь зал, заключается, может быть, то, что условно подводит итог многих и долгих исканий: от себя убежать нельзя.

Но куда же идти тогда заплутавшему человеку? Заблудившемуся порой настолько, что и горизонт родной земли скрылся «за горами, за долами». Есть здесь, кажется, один «подводный камень»: пытаясь вернуться туда, где все уже давно изменилось, мы снова попадаем в ловушку и начинаем вместо поисков «светлого будущего» столь же бесплодные поиски «светлого прошлого». Но и в этом не обретет человек той правды, той веры, которая может утолить его душевную жажду. И наступает апатия. Лирический герой, в черты которого мы пытаемся вглядеться, кажется, испытал что-то подобное на себе.

Нас не пугают давно никакие метели,

Но и не греет огней разноцветная слизь...

Ну созвонились, как водится, ну посидели.

Кто-то напился, и за полночь все разошлись.

И наш пароходик отходит в светлое прошлое.

Не без волнений отходит и не без труда.

Не потому, что так хочется нам невозможного,

Просто не хочется больше уже никуда…

Подобное состояние именуется христианскими подвижниками «окамененным нечувствием». Признается в нем и автор: «Не болит ничего и не пишется». И вместе с тем — горькая гримаса жизненного опыта — уже действительно не скрыться, никуда. «Ни из окна, где свет погас, // Ни в скит, ни в страну, где получше живут…» Кажется, это тот «пороговый» момент, который человек всегда преодолевает один, каждый по-своему. Настолько внутри себя, что это может почти не отражаться и в творчестве. Это знает лишь Господь, таинственно промышляющий о каждом.

Кому-то эта мысль покажется не литературной, но Митяева-автора спасает в самые тяжелые моменты его природное устроение. Которое, даже в том состоянии, когда не болит, не пишется и не хочется вообще ничего, побуждает его написать пусть не самые выдающиеся, но очень много говорящие о нем самом строки:

Я им пел, чтобы дом их согреть,

Свои старые песни и новые.

Именно это стремление «согреть» других, забывая о себе, в сочетании с какой-то типично уральской, «народной» широтой души уводит его героя из мира, где «пахнет отчаянье водкой и дымом». Там, где другой погрузился бы в бездну трагического самокопания, он неожиданно делает очень простой вывод:

И никуда нам больше не деться,

Кроме как выжить и отогреться…

«Выжить» — значит увидеть без иллюзий ту действительность, которую послал нам Бог, научиться жить в ней и с ней. И неожиданно — в ней же найти отголоски тепла, возводящего нас постепенно к его Источнику.

Песни Олега Митяева — лучшие из них — плоть от плоти повседневности. Той самой, нашей, «где алкаши в дворовой хляби // И доктор выше этажом». Что же может быть в ней хорошего? Но автор как раз-таки не берется оценивать «мир сей», делить его на «плохое» и «хорошее», удобное и неприятное для себя. Он просто участливо, с присущей ему чуткостью наблюдает. Вот «принцесса», которая «живет в коммуналке над шумным Садовым Кольцом», вот соседка, у которой «не наточены ножи», вот «местный идиот», размашисто написавший на асфальте: «С добрым утром, любимая!» Эти образы полюбились множеству самых разных людей именно за утешительное «открытие»: «Да это же наша жизнь!» И есть в ней, оказывается, что-то трогательное именно в своей обыкновенности.

Посмотри, в каком красивом доме ты живешь.

Я вчера пошел за пивом, прямо обомлел:

Целовал его слепой расплакавшийся дождь,

Извиняясь, что всю зиму гриппом проболел…

Есть выдающиеся художественные шедевры, которые ведут в никуда, в зияющую бездну. И есть непритязательные зарисовки, ведущие в теплоту сердца. Такую, что нахлынет неожиданно и разом примирит и с опостылевшими буднями, и с пьяницей-соседом, и с необратимой разлукой. Чтобы стяжать ее, нужно лишь чуть-чуть смирения, «неискания» своего. И ощутишь вдруг, что это небывалое мгновение «не наше» — посланное нам, подаренное Им.

Повезло прохожему — свободное такси,

Только вот спешить ему некуда.

Он остановился, закурил, да пропустил,

Да на небо посмотрел: «Снегу-то…»

Падает размеренно, не скорбя,

Отчего ж тебе так неможется?

У нее другая жизнь, и у тебя,

У тебя, даст Бог, тоже сложится…

* * *

В целом о творчестве Олега Митяева можно сказать словами его же песни — написанными по иному поводу, но очень «автобиографичными»:

Он шьет из светлой грусти

Непраздничные вещи,

Какие-то простые,

Невзрачные на вид,

А кажется что горлом

Тоска вот-вот захлещет,

И зал зарукоплещет,

И сердце заболит...

Олег МитяевЭти «непраздничные вещи» действительно очень ценны. Своей исповедальной искренностью и тем, что она служит не только для излияния чувств. «Лирический герой» не просто скорбит, унывает и чем-то неожиданно утешается. Он движется по маленьким и трудным ступенькам к расширению пространства своего сердца. И это роднит его со всеми людьми, понимающими внутреннюю жизнь как путь к самому себе.

А еще нельзя не заметить и не «присвоить» сердцу ироничную «митяевскую» нотку утешения и прощения, которую может органично передать лишь много раз «падавший и восстававший» от собственных ошибок человек:

Но если и случится так отчаяться,

Дай Бог нам ничего не натворить.

Синоптики с погодой ошибаются,

А что уж там о жизни говорить…

О творчестве этого актера, автора и исполнителя написано относительно немного. Но самые верные и краткие слова, пожалуй, уже прозвучали. Сказал их известный критик Лев Аннинский. Пройдясь с присущей мастеру масштабностью по строчкам его песен, он неожиданно заключил: «Главный талант Олега Митяева — талант любви». Талант, о котором мы так часто забываем, пытаясь разделить авторов на «православных» и «неправославных».

Елена Сапаева