1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

«Я не ждала от жизни привилегий…»

Печать

Written by Елена Сапаева

Людмила ТатьяничеваТворчество поэтов советской эпохи — за исключением, пожалуй, лишь нескольких действительно «бессмертных» имен — постепенно предается забвению. Многие главы, посвященные этому периоду, сокращены, а то и вовсе исключены из школьных, студенческих учебников — потому как нетрудно представить, какую реакцию вызвали бы у современных тинейджеров вирши о «радости коммунистического труда». Да и вполне взрослых людей — филологов, публицистов — время от времени постигает искушение запустить в певцов социалистической реальности словесным камнем презрения. И забывается при этом, что советский литературный «мейнстрим» составляли, при ближайшем рассмотрении, по-человечески совершенно разные люди. «Самородки» и «ремесленники», работяги и карьеристы, альтруисты и мизантропы… Неумолимый бег времени смирил и сравнял их: многие из «обязательных» когда-то для читальных залов книг лежат сегодня стопками в фойе городских библиотек и «насовсем», буквально за копейки, предлагаются читателю. Наберешь себе таких списанных томов, откроешь к ночи, любопытства ради… И проступает вдруг на страницах такая душа — которую и оценить то можно в полной мере лишь в наше глубоко и во многом непорядочное время. Таким путем открылось мне когда-то имя поэтессы Людмилы Татьяничевой — человека принципиального и крайне строгого к себе и вместе с тем очень счастливого в своей земной жизни. Конечно, тем, кто стремится жить в Церкви, было бы странно считать каким-то совершенным образцом внутренний склад людей атеистической эпохи. Но как же не хватает нам сегодня сильных и цельных характеров, как много пишется упаднического и смутного и мало — о простых и ясных вещах: о внутренней борьбе, о скромности, о труде… Так что встречаясь, даже через книгу, с чьими-то бесхитростными и в самом обыкновенном смысле правильными понятиями о жизни, воспринимаешь это как редкость, свежий глоток. И верится, что «имиже веси судьбами» души эти принесли благие плоды не только людям, но и «неведомому Богу».

* * *

У девушки Люды была вполне подходящая для пролетарского поэта биография. Родилась она в 1915 году, в мордовской глубинке (в городке под названием Ардатов). В десять лет осталась круглой сиротой, потеряв вначале отца, затем сестру, а потом и мать. Впоследствии, получив воспитание в приемной семье, выбрала самую простую рабочую стезю: завод, рабфак и лишь потом — металлургический институт. Но и оттуда «сбежала», оставив родным записку на столе, на одну из великих тогдашних строек — Магнитку.

Практически с детских лет Люда вела дневник. Записывала происходящее с ней и внутри нее — внимательно, подробно, скурпулезно, несмотря на в буквальном смысле голодное время. И в этих ученических тетрадках появлялись порой «недетские» мысли, которым ее никто не учил.

«Жизнь все-таки однообразна,— читаем на одной из страниц.— Правда, иногда она бывает интересной и приторно-веселой, но это недолго. До исступления однообразные дни стирают своей громадиной ничтожно-яркие минуты. Я хозяйка своей жизни. Почему же я не могу распорядиться ей так, как мне бы хотелось?..»

Стать настоящим человеком — только эта непокоренная вершина открывает, по мнению девочки, путь к свободе. И она изо дня в день, постоянно уточняет для себя, какой должна в итоге стать и каким образом это становление должно повлиять на ее жизнь. «Я хочу, чтобы в вихре дней было больше огня и смысла…» «Огонь и смысл» были там, где кипела работа — в том числе на Магнитогорской стройке, где созидалось будущее страны. Незаметная свердловская студентка во что бы то ни стало решила стать к этому причастной.

* * *

В аскетических буднях Магнитки, с ее наскоро построенными бараками и жесткими топчанами, отсутствием элементарных удобств и, вместе с тем, удивительной общностью и единомыслием, Людмила Татьяничева обретает ту глубоко родную ей среду, в которой (и мы можем добавить — Промыслом Божиим) так неожиданно порой «расцветают» способности человека. Здесь она формируется как поэт, хотя становится сначала, как бы это сказали сейчас, «репортером»: пишет в местную газету заметки и очерки из цехов. И еще долго, в более позднее время, некоторые из ее стихов по замыслу, исполнению будут напоминать репортаж.

Росла в Магнитке девочка Магнита,

Рожденная в палатке вихревой…

В Магнитогорске того времени, среди вчерашних диких степей сложилась удивительная творческая среда — особо замечательная тем, что состояла она из людей неизбалованных и очень целеустремленных. Жизнь явила здесь яркий пример того, что дорогу осилит идущий. «В молодости сил хватает на многое,— читаем татьяничевские строки о самой себе.— Оперативная работа в редакции. Общественные поручения. Депутатские обязанности в горсовете. Воспитание сына. Все это не мешало учиться заочно в Литературном институте имени Горького, писать стихи, много читать, общаться с интересными людьми». Ну как тут невольно, между строк не позавидовать… И понимаешь вдруг нечто очень важное: душевный подъем, позволяющий действительно многого, в земном смысле, достичь, наступает тогда, когда преодолевается противоречие между верой и делами, когда итог каждого дня можно подвести словами: «Я сделал все, что мог» . Людмилу Татьяничеву можно в этом смысле назвать человеком, на пределе сил воплотившим в жизнь свою веру. Поскольку на типичный советский вопрос — «А что сделал ты ради светлого будущего?» — она могла не сомневаясь ответить: «Я рыла доты, // Строила заводы // И в зелень одевала пустыри». Дни — круглые сутки — были для нее не личным временем, а чем-то щедро (и в то же время скупо) отмеренным для того, что действительно важно.

Дозволь мне снова юность перечесть,

Как сказку,

Не деля ее на части.

А счастье?

Может, в том оно и есть,

Когда живешь,

Не думая о счастье!

Там же, на Магнитке, встречает поэтесса и свою любовь. Об отношениях с мужем — журналистом и драматургом Николаем Смелянским — она напишет словами народной поговорки:

Нет, не зря

О нас говорят:

Два уголька

Жарче горят!

Супругов объединяет увлеченность общим делом и будничный ритм, при котором времени «на личную жизнь» явно почти не остается. В татьяничевских сборниках действительно мало романтической рефлексии. Она не пишет о тоске неразделенных чувств, о тонкостях приходящих-уходящих любовных озарений. Жизнь сердца привлекает этого автора с другой, и кажется, более важной стороны. И в строках, написанных несентиментальной рукой исследователя, проскальзывают порой очень точные вещи:

Любовь без страсти —

Это дружба.

Страсть без любви —

Почти вражда.

Ей все, чем жил доныне,— чуждо,

Ей мысль, ей боль твоя чужда!

Возможно благодаря этому «открытию» стихи поэтессы всегда целомудренны — не тем «советским» целомудрием, что часто служит предметом насмешек, но тем, что оберегает высокое достоинство человека. Лишь в конце жизни она приоткроет то, что это стоило ей усилий, почти аскетической внутренней борьбы:

Вывертывая душу наизнанку,

Чтоб ярая в ней не царила страсть,

Я изгоняла из себя

Цыганку,

Как изгоняю горькую

Напасть.

Годы показали, что этот душевный расчет оказался верным. И подтверждение тому — единственный и на всю жизнь счастливый брак, словно нарочно существовавший наперекор расхожему утверждению, что не могут ужиться вместе два творческих человека. И еще одно «лирическое отступление». Как-то мне потребовались для православного праздника стихи о супружеской любви. Не о влюбленности, не о расставании, а о совместной жизни долгой, естественной и законной. И с удивлением обнаружилось, что они достаточно редки, а в чьей-то памяти их и вовсе практически нет. Выручило как раз-таки вот это, татьяничевское:

Так случилось,

Что стал ты с годами нежней,

Неотрывней

И ближе стократ.

Говорят,

Что становятся люди родней

После горьких невзгод

И утрат.

Как разгладились гор

Просветлевшие лбы!

Строгий кедр

К нам стучится в окно,

Это дерево

Нашей с тобою судьбы:

Погляди, как ветвисто оно.

* * *

Писательский и организаторский талант Татьяничевой был в полной мере замечен в годы Великой Отечественной войны. В 1943 году, закончив к тому времени Литературный институт имени Горького, она становится ответственным секретарем Челябинской писательской организации, а год спустя — и руководителем Челябинского книжного издательства. Статус, вхожесть в определенные круги неизбежно порождают завистников. И поэтессе, несмотря на боль от несправедливых обвинений, находится что им ответить. Самым поучительным в этом смысле является стихотворение «Одной знакомой». Услышав, как не чуждый, вероятно, человек, с обидой называет ее «везучей», она откликается на это поэтическим очерком, пытаясь растолковать очевидное:

Не мне везло,

А я везла

По взгоркам и увалам…

В оправдание своих слов она могла бы приложить множество дел, но не видит в этом необходимости и смысла. Потому как жалеть себя, чувствовать себя обделенным — черта определенного типа людей, которым действительно не понять радостей и горестей «делателей»:

А сколько выпало забот,

А сколько их осталось…

Кто жил легко,

Не знает тот,

Сколь сладостна усталость!

Как дорог сон,

Целебен мед,

Как слов свежи созвучья.

А ты — свое:

Другим везет,

Одна ты невезучая…

Будучи, по воспоминаниям современников, отзывчивой и демократичной «начальницей поэзии», Людмила Татьяничева дала путевку в жизнь многим молодым литераторам. Возможно, в этом одна из причин того, что вечера ее памяти проводятся на Урале и по сей день, тогда как многие не менее значимые в то время фигуры — почти забыты. Как пишет в предисловии к одному из татьяничевских сборников ее бывший ученик, поэт Валентин Сорокин, «мы, молодые в то время, никогда не испытывали на себе ее ”маститости”, ее назойливого опекунства, ее недоверия. Наоборот, она слышала, знала, понимала нас. И как нам это теперь не вспомнить! Вот и получается: в мастерство входят не только навыки стихотворчества, но и сама душа, сама судьба поэта…»

Но было, безусловно, в окружении поэтессы и то, о чем она потом, уже на склоне лет, напишет:

Как губ нелюбых

Знобкое касанье

Или как нежность,

Втоптанная в грязь,

Меня всегда приводит

В содроганье

Прикрытая улыбкой

Неприязнь.

И свой «поцелуй Иуды» она в конечном итоге получила. На вышедшую в 1946 году в Свердловске книгу стихов Татьяничевой под названием «Лирика» пришел приказ: уничтожить тираж. Кто-то из коньюнктурных царьков поспешил донести «куда следует» о том, что на Урале процветает «ахматовщина» и живет поэтесса, которая пишет о душе и чувствах более, нежели должен об этом думать советский человек. После выхода известных постановлений «О журналах ”Звезда” и ”Ленинград”» такие несуразные обвинения были почти обыденной реальностью. Удивительно другое — то, как откликается Татьяничева на эту попытку растоптать и ее настоящее, и ее будущее, и излитые ею на бумаге мысли сердца. Откликается безусловным смирением. Просто потому, что оно заложено в ее исполнительности и цельности, позволяющей искренне сказать:

Я не ждала от жизни привилегий.

Считала счастьем быть такой, как все.

Получив настойчивую рекомендацию «воспевать конкретный трудовой процесс», поэтесса следует ей изо всех внутренних сил и «исправляется» настолько, что в 1965 году ее вызывают в Москву — на повышение. И хотя пережитая душевная травма, по мнению некоторых литературоведов, «навсегда сломала ее легкий, летящий стиль», без этого горького опыта не было бы, наверное, наиболее зрелых, написанных уже в «безопасные» 60-е и 70-е, стихов Татьяничевой с их необычайно ясными, светлыми мыслями о добре и зле.

Бывают дни

Как длинные тоннели,

Без просвета,

Без просверка в окне.

Они впотьмах влекутся еле-еле

И тяжелее кажутся вдвойне.

Что их рождает?

Скорбь или усталость?

Былых утрат томительная тень?

В душе своей я собираю

Радость,

Чтобы хватило и на черный день.

* * *

Целый ряд дорогих вдумчивому читательскому сердцу татьяничевских зарисовок посвящен душевным качествам человека. Стихотворения «Искренность», «Страх», «Обиды», «Большая воля» и подобные им понятны, доступны и полезны даже младшим школьникам, некогда заучивавшим их для октябрятских и пионерских мероприятий. Впрочем, взрослым тоже не мешало бы кое-что из этого «заучить». Например, вот это, про искренность.

Что такое искренность?

Открытость

Жаждущей доверия души.

Это чувства

И рассудка слитность,

Вызов лицемерию и лжи.

Встретясь с нею,

Распознаешь быстро:

Так она бесхитростна,

Проста.

Искренность —

Негаснущая искра

Сильного и доброго костра!

Есть в этой своеобразной, разбросанной по лирике разных лет «серии» о душевных категориях и вовсе взрослая тема — человеческое одиночество. Впрочем, написано о нем все равно по-детски просто, в нескольких строках. И кажется, лучше и не скажешь.

Не надо одиночества бояться.

Живущим в многолюдной быстрине,

Оно дает нам с мыслями собраться

И с совестью побыть наедине.

С рассуждениями и вопросами об одиночестве поэтессе, вступавшей в переписку с сотнями читателей, наверняка приходилось встречаться нередко. Во всяком случае, именно в этом тематическом русле можно проследить, от случая к случаю, некий невидимый диалог.

Одиночество звезд?

Но минуя разлуку,

Звезды могут лучом

Прикоснуться друг к другу.

<>

Ни измены,

Ни ложь,

Ни обвалы обид —

Их сближенью мешают

Границы орбит.

Потому-то меня

И волнуют до слез

Одинокие судьбы

Людей,

А не звезд.

И вот уже автор (в действительности болея душой, иначе никак) ищет универсальный для читателя разного возраста, образования, обстоятельств жизни рецепт того, как не уйти в бесконечную муть собственных ошибок, не замкнуться в недоброй отчужденности. Кажется, именно ради этого пишет Людмила Константиновна свою «Балладу о доброте», повествуя о пережитых в детстве похоронах матери и навсегда оставшемся в памяти шарфе из теплого козьего пуха, которым укутал ее незнакомый старик-возница. И, словно продолжая мысль, совсем в другом стихотворении, возглашает свой «манифест» — яркий, потому что выстраданный.

Изведав горечь укоризны,

Обид,

Ошибок,

Мелких драм,

Учитесь радоваться жизни,

Ее обыденным дарам!

Работе,

Сделанной как надо,

Дороге,

Чтобы вдаль влекла,

Летучей ласке снегопада,

Добру домашнего тепла…

И кажется, это действительно лучший рецепт от мыслей о своей покинутости…

* * *

Прочитав стихи разных лет, соприкоснувшись с душой автора невольно задаешь себе вопрос: что же считала Людмила Татьяничева главным в жизни, в поэзии? В ее дневниках, воспоминаниях о ней нет на то однозначного ответа. Но кажется — и это выступает из стихотворной толщи, как силуэт из воды — этим главным было стремление жить по совести. В самом простом, не зависящем от идеологии смысле порядочно жить. В этом слились, словно притоки в русле реки, и ее постоянный самоанализ, и обостренное чувство долга — материнского, патриотического, литературного,— и (наивное, быть может, для нас) принятие социалистического уклада, и интерес к внутреннему миру и будням тружеников… «Добрая обеспокоенность» души даже в преклонном возрасте не давала «начальнице поэзии» почивать на лаврах, потому как знала она — конечно, не из христианских книг, но каким-то внутренним чутьем — как опасны бывают самоуспокоение и лесть.

Каких блистательных достоинств

Вам не припишут в юбилей,

Но с каждым новым тостом

Совесть

Глядит задумчивей,

Грустней.

И вдруг сквозь радугу улыбок

Увидишь четко,

Без прикрас:

Печальный груз твоих ошибок

Отягощал ее не раз.

Поймешь и подлинную цену

Тому,

Что здесь говорено…

Сквозь оседающую пену

Янтарно светится вино…

* * *

Людмила Константиновна скончалась в Москве в 1980 году, в возрасте 64 лет. В последние годы она тяжело болела, но сохраняла светлый настрой ума и души. Некоторые ее стихи, написанные на закате жизни, хочется запомнить, чтоб может быть, дай Бог, когда-то прочесть в утешение отчаявшемуся от неотвратимой старости человеку.

Что смолоду о старости мы знаем?

Усталый шаг…

Недуги…

Седина…

Так, тундры не изведав,

Мы считаем,

Что красок жизни лишена она.

Корим за скудность мы ее

Заглазно,

Во всем как есть

Отказывая ей.

А тундра величава.

И прекрасна

Незащищенной нежностью своей!

* * *

И все же остается сожаление… Потому, что ответа на вопрос о бессмертии души (буквальном, а не в памяти поколений) эта замечательная русская поэтесса, кажется, все же искала. Быть может, лишь в последние годы жизни… На последней странице одной из ее книг — стихотворение, датированное 1976 годом. Прочитав его, понимаешь, что оно стало большим знаком вопроса, с которым ушел написавший его человек в открытую дверь Вечности.

Все остается людям…

А чувств сокровенный пласт?

А сложный узор наших судеб,

Что в самом сердце у нас?

А поиск дерзких открытий,

Таимый от всех

До поры?

Какой оставил мыслитель

Все

Зревшие в нем

Миры?!

«Узор наших судеб» остается Богу. И в этом великое утешение и надежда для всех нас…

Елена Сапаева