1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Про "Жару"

Печать

Written by Светлана Гончарова

cal fires03Несколько вечеров подряд мы смотрели серии фильма Александра Архангельского "Жара" по телеканалу "Культура". Я поймала себя на том, что смотрю, затаив дыхание.  Фильм отсылает нас в 1972 год. Я жила тогда в сельском райцентре в Среднем Поволжье, и то, что показано в фильме,  похоже и одновременно не похоже на жизнь, которая протекала у нас, в глубинке. Повсеместные ужасные пожары — вот это было главным сходством. У нас тоже кругом полыхали леса — тем более что места у нас лесные, и вот все это горело страшно, помню это серо-желтое небо, затянутое сплошной дымной пеленой, иногда кружились и падали на землю черные хлопья пепла. И день за днем — ожидание дождя, который все не приходил. И утра без росы. И жара невыносимая, и пересохшие колодцы. 

Я тогда была совсем молоденькой, пришла работать в редакцию местной газеты, ездила по колхозам в период отчетно-выборных собраний. Докладчик сыпал цифрами, и в конце подытоживал: вот столько каждый из вас, дорогие колхозники, задолжал государству в этом году. То есть до этого мы целый год писали о трудовых подвигах доярок, о битве за урожай комбайнеров, а в конце года оказывалось, что вся эта самоотверженная работа  принесла одни убытки. Говорили, что раньше у нас хорошо рос лен, его и теперь продолжали сажать, он вырастал, но его не убирали, а по весне посылали из организаций, в том числе и журналистов местной газеты, освобождать поле для пахоты — мы этот сгнивший за зиму лен сгребали в кучи и сжигали, распугивая по всему полю полчища поселившихся в валках мышей... Говорили, что на наших землях  хорошо бы росла гречиха, но ее почему-то не сеяли, а пытались вырастить пшеницу и рожь, которая давала мизерные урожаи. Подруга-агроном, угощая меня плодами своего огорода, сокрушалась: "Ну вот, посмотри, сколько денег вбухали в эту мелиорацию, а поля-то не нужны никому, опять зарастают березкой! Я сказала в горкоме, так набычились: тебе, что, больше всех надо".  В общем, много, много какой-то дури зацепилось в памяти от тех лет. У меня хранится фотография — мы с бабушкой, тетей Дуней и братом возле дома культуры, за спинами у нас на стене висит плакат: "Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме". Стало быть, это мы наверное как раз должны быть с братом, эти-то две старухи и не мечтали дожить. 

Дороги кругом были грунтовые, грязища непролазная, печка, дрова, удобства на улице — так далеко был этот коммунизм. Да и жизнь, которую показывали по телевизору — эти съезды, эти репортажи о достижениях, будни великих строек, этот веселый грохот — все это было неизмеримо далеко от жизни затерявшегося в лесах села. И — ни одного храма открытого на сто с лишним километров. У нас напротив жила тетя Маня, я как-то зашла к ней в ее крохотную единственную комнатку и обомлела — у нее икона  во всю стену, Божья Матерь, и вокруг еще много-много разных. Она увидела, как я обомлела, и тут же выпроводила меня. Я слышала краем уха, что к ней ходили молиться старухи. И она, тетя Маня, если кто умирал из соседей, знакомых, собиралась и ехала на перекладных, сначала до города, потом из города в другой район, где был действующий храм, чтобы заказать заочное отпевание, и привозила земельку, венчик, который клали покойнику на лоб, разрешительную молитву. Трижды она так ездила за краткое время и для нашей семьи...

Очень сильно карали молодых и работоспособных, если узнавали, что кто-то крестил ребенка. Просто загоняли человека в угол, ломали через коленку и жизнь, и судьбу.   Зато по деревням вовсю колдовали бабки — заговаривали разные "щетинки" и грыжи у младенцев, наговаривали на соль и на вино, чтобы  "приворожить" мужика, чтобы "отворожить". И все про этих бабок знали, но ни ворожеек, ни тех, кто к ним обращался почти легально, никто ни за какой Можай не загонял.

Но вот то, что происходило в столице и в  других городах, о чем рассказывает в фильме Александра Архангельского, некая параллельная, самоорганизованная духовная  жизнь людей, это ведь у нас тоже было, в других каких-то формах, но было, вижу я, обращая туда взгляд памяти. У нас посреди села стоял маленький деревянный домик, на котором висела вывеска "Книги", и вот два раза в месяц там был завоз новой литературы, о чем оповещалось приколотой к дверям бумажкой, а сами двери были заперты изнутри — там распаковывались пачки привезенных из города книг. И на крыльце собиралась толпа — ждали, когда отворят двери. И разбирали в мгновение ока все, что привезено. Ждали новых произведений, жадно читали, обсуждали. Мы с соседкой-доктором по вечерам, уложив своих маленьких детей, изучали живописное искусство разных веков, двигаясь от художника к художнику, разглядывали репродукции, вникая в детали, рассуждали, размышляли, переваривали. А наши посиделки со стихами, с пластинками, какие-то конкурсы песенные, концерты. Параллельная жизнь, самоорганизованная. Даже включенное круглые сутки радио — оно вещало разное-всякое, а ухо улавливало то, что хотело уловить: красивую музыку, хорошие песни. Они там, которые вещали, жили своей жизнью, а остальной народ — своей. Иначе спятить ведь можно было от вопиющего несоответствия слов и реальности. А сейчас?.. Возможно, и сейчас то же самое нам предстоит. Но сейчас у нас есть то, чего не было тогда, в ту "жару". Есть вера, есть храмы, есть Евхаристия. У нас есть бесценное сокровище. Нам не надо ничего выдумывать для заполнения пустоты. Только встряхнуться, собраться и очень трезво рассудить: вот есть жизнь внешняя, в ней мы мало чего можем. И есть внутренняя — здесь мы можем многое.  И внутренняя — это не только глубина твоей собственной души. Это — ближние твои, соседи, родные, друзья. Это все сфера самоорганизации и самореализации для добра. Для негромкого и постепенного вытеснения зла добром.

Какой хороший фильм!

Светлана Гончарова