1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Не Иерусалим ли это

Печать

Written by Елена Сапаева

1225iУ сестер Веры и Нины Вотинцевых одна творческая судьба на двоих. Несмотря на их внутреннюю разность — так часто бывает у близнецов. Самобытные сибирячки, долгое время выступавшие дуэтом, известны в мире авторской песни в двух, пожалуй, равноценных амплуа: их шутливо-иронические зарисовки чередуются на сцене с драматичной и серьезной лирикой. Строчки из которой нередко западают в душу — оттого, что в «неразбавленном» виде, без лишних внешних подробностей повествуют о внутреннем пути человека. Пути, на котором волей-неволей приходится смиряться и отпускать, вступать в противоборство с собственной душой, терзаемой желаниями и признаваться в неожиданных и горьких вещах самому себе. Все эти «составляющие» особенно близки тем, кто хоть раз пытался осознать в себе гордыню и понять, почему она влечет за собой скорби — то есть тем, кому не чуждо христианское мировоззрение или хотя бы стремление вникнуть в него. Впрочем, поэтические тексты сестер не хочется раскладывать на составляющие. Гораздо важнее, кажется, задаться теми вопросами, которые, явно или подспудно, в этих текстах звучат…

* * *

Скажи мне, добрый человек,

Где град Иерусалим?

Нет-нет, про ужин и ночлег

Потом поговорим.

Земную жизнь оставил я

И дал обет идти,

Идти в далекие края

И спрашивать в пути:

"Не Иерусалим ли это?

Не Иерусалим ли это?

Не Иерусалим ли это?

Не Иерусалим..."

(Н.В.)

Мотивы этой песни, с которой, в большинстве своем, и начинается знакомство стороннего человека с творчеством двух сестер, на первый взгляд отсылают нас к благочестивой старине, овеянной легендами о пеших пилигримах. Но сюжет, постепенно раскрывающийся дальше, оказывается совершенно «вневременным». Это история о молодом человеке, полюбившем девушку и впавшем с ней во грех. Осознав его, он оставляет прежнюю жизнь, решив во что бы то ни стало дойти до святого града. Зачем, почему — об этом ничего не сказано, и разгадать эту загадку слушатель должен сам. Возможно, лирический герой видит в подобном подвиге единственный шанс получить прощение; возможно, жаждет прикосновения к настоящей святыне, которая может преобразить и исцелить его душу. А может быть… Постепенно отчетливо понимаешь, что песня эта к Иерусалиму как таковому отношения практически не имеет. Скорее это, как было подмечено в одной критической статье, попытка обратить незримого собеседника, привыкшего задаваться лишь двумя извечными вопросами — «что делать?» и «кто виноват?» — к иной плоскости бытия. К иному пути, иному поиску, иным желаниям, превосходящим заботы о хлебе насущном. И попытаться уверить, что этот путь — безусловно, внутренний — стоит того, чтобы без остатка посвятить ему свою жизнь.

Отправная точка исследования себя в творчестве Вотинцевых далека от сакраментальных идей. Их «диалектика души» начинается с простых признаний. Безыскусных, но верных, напоминающих больше не «сочиненный» текст, а страницы из дневника:

Не укради, а хочется украсть,

Украсть, как волк — из темноты напасть,

Бежать сквозь боль, сквозь выстрелы,сквозь снег,

Бежать от всех, с тобой бежать от всех (…)

(…)

Не пожелай, а хочется желать,

Желать и ждать, дождаться и отдать

Себя на смерть, на пепел и на дым,

На ад с другим, кромешный ад с другим (…)

(Н.В.)

Что чаще выбирает человек? То, что хочется. Стихает учащенный пульс противоречий, и жизнь души вновь убаюкивает бесконечное и бессмысленное чередование:

Заплачу за тоску я надеждой,

За надежду — тоской.

И потянется время, как прежде,

Полосой.

(Н.В.)

Но где-то внутри все равно — «не срослось». Так просто, так легко при этом списать все на слепую судьбу — «От лихой от беды, от беды да от судьбы, // Если бы да кабы получилось» (Н.В.). И ей же, судьбе, оправдывая себя, задать свои заранее безответные вопросы: «Выберу нечет, помыслю уныло: // Чем же судьбу я свою прогневила? // Что так злодействует рьяно она?» (В.В.). Можно усвоить, присвоить себе этот призрачный фатальный мир, где «будет не путь — кочеванье», но рано или поздно, нередко вынужденно для нас «становится жизнь корчеваньем // привычки витать в облаках» (В.В.). И душа от размышлений о том, что так печально для нее «не сложилось» возвращается в реальность — к себе самой.

Встану да подумаю: как я жизнь живу?

Точно на беду мою по реке плыву,

Да ни весла, ни паруса, трещины в бортах —

Растеряла, каюсь я, снасти впопыхах.

На сердце — как на небе, ветер да простор.

Дальний, белокаменный высится собор,

Да не доплыть под сень его, не хватает сил,

В воду бы осеннюю, Господи, спаси!

(В.В.)

Эти строки пишет Вера Вотинцева — от первого лица, не пытаясь скрыться в образах надуманных героев. Когда-то она запомнилась мне, среди множества услышанных авторов, грубовато-честной и немного фольклорной манерой «сочинительства». Способностью не слишком «красиво», но завершенно и ясно выражать отношение к самым разным вещам — от примитивно-бытовых до духовных. Эта черта, как кажется, и обуславливает во многом внутренний рост ее поэзии. Шутовской лиризм которой, отличный от более мягкого, женственного лиризма в стихах сестры, постепенно начинаешь воспринимать совсем без улыбки. Поскольку именно он служит порой выходом для горьких, наболевших мыслей:

Городить в сто рядов ахинею,

Мимоходом забавы плести —

Это всё, что я вправду умею,

Больше мне ни к чему не придти.

(В.В.)

Это из «Песни паяца» — выдуманной, казалось бы, истории, но… Почему-то в уста именно этого «несерьезного» персонажа вкладывает автор свое виʹдение смысла творчества. Дара, который в нарушение законов «мира сего» может быть дан Господом никчемному, презираемому всеми паяцу — познавшему и жизненную нищету, и нищету духа. Только пройдя через нее, понимает человек, о чем на самом деле нужно и стоит в этом мире говорить.

Мы сыграем — такое сыграем! —

Что наполнятся болью сердца,

И покажется боль эта — раем,

И не будет прощеньям конца...

(В.В.)

Но чтобы «сыграть такое», нужен реально пережитый опыт — и боли, и уничижения, и сострадания. Опыт, от которого пугливо убегает, увиливает душа. «Мне страшен крест, о чем тут говорить, // Не легче ли посредством умных пальцев // Пятнадцать тысяч крестиков творить // Из ниточек цветных на крепких пяльцах?» (В.В.) Эта мнимая безопасность порождает в конце концов чувство внутренней пустоты, «непонимания» внутреннего смысла происходящих вокруг вещей («Я опять и снова не пойму (…) // Отчего этот светлый дождь // Льет на правых и неправых // Восемь миллионов лет подряд…» — В.В.) Такая внутренняя глухота невыносима для художника — настолько, что порождает отчаянное, без рифмы и ритма, обращение к Богу:

Ты, Господь, ошибся во мне,

Когда мне голос даровал —

Мне нечего сказать им.

(В.В.)

Через нестерпимость этого внутреннего разлада проходит, наверное, каждый «ищущий» человек. Желание послужить Богу, казалось бы, благое и исполнимое, глухо претыкается порой о саму нашу жизнь, ее «гордиевы узлы», развязать которые уже невозможно, а разрубить — страшно. И душа, накормленная до отказа бесконечными логическими построениями и компромиссами, в какой-то момент отказывается терпеть.

От пройденных грехов,

от праведных идей,

От выверенной лжи,

от тёмного биенья

Височной жилы,

от вокзальных площадей,

От телеграфов,

от почтовых отделений

Сквозь плотную толпу

и обморочный шум,

От смуты,

от беды,

от слабости,

от мрака —

Бегу, не чуя ног.

И плачу,

и дышу,

Свободная, как зверь,

бежать, дышать и плакать…

(В.В.)

Становится легче. Хотя бы потому, что тогда и начинается, в полном смысле слова — путь. Словно что-то невыразимое, но тяжелое остается за этой «линией отрыва», в окаменевшем прошлом.

Упёршись лбом в стекло — повременю слегка,

На том остановлюсь, хотя бы через силу...

Как непохожа жизнь на путь по облакам!

(А хочется теперь, чтоб только так и было.)

(В.В.)

Есть силы вздохнуть, оглядеться и… идти дальше.

* * *

О, если б смог, я б рассказал

О гибельных местах,

Там только страх меня спасал,

Ужасной смерти страх.

Там не найти ночлег и кров,

Огня не раздобыть,

Страшней дороги нет врагов

И некого спросить:

"Не Иерусалим ли это?

Не Иерусалим ли это?

Не Иерусалим ли это?

Не Иерусалим..."

(Н.В.)

Как это верно — «спасает страх». И мы порой не столько Иерусалима ищем, сколько бежим, подобно рабам, от будущих адских мучений. И некому тогда адресовать свою боль от разлученности с Богом…

Одиночество земное и одиночество духовное. Пожалуй, лучшие, проникновенные «вотинцевские» стихи как раз о последнем. Когда-то это даже показалось мне странным: ведь Вера и Нина — необыкновенно близкие друг другу люди. Недаром говорят, что родство близнецов — особая категория... Но в самые тяжелые внутренние моменты своей жизни человек все равно — один, кем бы он ни был. Разница лишь в том, что кто-то позволяет себе сломаться, а кто-то — выходит из этой глубины неизмеримо более сильным. Даже если в начале было по-настоящему страшно и безысходно.

Как тяжкий колокол дрожащий,

Когда набат

Уже умолк, и настоящий

Приходит ад,

Так — я встречаю тьму. Согбенна,

Обнажена,

И неизбежно, неизменно —

Одна. Одна.

Но даже в этот миг незрячий,

Когда спешу

С ума сойти, — губам горячим

Не разрешу

Сломиться в шепоте убогом.

Зажгу огни,

Скажу, молясь: "О, слава Богу,

Вы — не одни!"

(В.В.)

Тот, кто ходил тайными, трудными тропами своей души, никогда не обвинит в такого рода одиночестве Бога или других людей. Потому что причина его — внутри, в неспособности открыться Источнику любви и света. Фактически — принять как есть возможность и необходимость внутреннего возрастания через боль. Понять, что иначе и не бывает. Тогда становится вдруг и ясным, и близким вотинцевский образ «страшно знакомых острых камней», парадоксально отзывающийся в душе не болью, а теплотой и надолго остающийся в сердце.

''Не тронь меня, Бог, нелюбовью!'', — шептала подруга,

И голос был светел, и свечи кивали во тьме,

Когда я увидела пыль на окраине луга

И острые камни, так страшно знакомые мне.

Как близко щетинятся хищные серые грани,

Сочится голодною влагой гранитная рать...

Один на один с нелюбовью,— дай, Боже, старанья

Вдохнуть через силу. Дай, Боже, ТЕРПЕНЬЯ дышать...

(…)

Так вот этот путь, неподвластный ничьим измереньям,

И только у Господа весь — целиком — на виду!..

Один на один с нелюбовью — дай, Боже, смиренья —

Ступаю на камни. И молча, босая, иду.

(В.В.)

Путь к Богу — шаги по битому стеклу. С каждой разбившейся надеждой, с каждой разлетевшейся вдребезги «хрустальной вазой», стоявшей прежде в душе на особом пьедестале, расстояние между нами и Господом становится меньше. «Эта тяжесть не зря — // Это солнце находит опору // В человеческом сердце, открытом последней любви. // Живи.» (В.В.) Но как «жить» душе, еще недавно отчаянно просившей у Господа «терпенья дышать»? Ответ на этот вопрос есть среди вотинцевских строк, и ценен он тем, что не предугадан, не задуман заранее авторской мыслью, не служит выражением каких-то идей. Есть у сестер одно непримечательное на первый взгляд стихотворение о любви, в котором неожиданно и просто сказано очень многое.

...Проведу рукой без дрожи

По плащу.

Я тебя на милость Божью

Отпущу.

Да пребудет боль во благо —

Благовест!

Засияет ясной влагой

Горний крест,

И почти святая жалость —

Ни о ком —

Над свечой взовьется алым

Язычком,

Разольется свет в оконце

На верхах...

Так и мы, родной, спасёмся>

От греха.

Бог с тобою. Блажь со мною.

Не суди.

Милость Божья над землею.

Уходи.

(В.В.)

Господь позаботится обо всем. И если нечем будет дышать, Сам станет для нас «вторым дыханием». Так разбитая в кровь на каменистых спусках душа, пройдя тяжелые развилки и трудные повороты, постепенно научается видеть в богоданном мире светлый и глубокий покой.

Послушай, я верю — но зябко и колко

Безмолвствует воздух над стылой рекой.

Сентябрь. Тишина. Одиночество. Столько

Глухого покоя, что кажется — стой,

Мгновение! Дай осознать эту малость

Как данность благую, как добрую весть

О том, что ещё полмгновенья осталось,

Что целых ещё полмгновения — здесь…

(В.В.)

И остается — лишь благодарить и молиться. Не только о себе и «о своем», но и напротив, о себе забывая. Не умея, быть может, выразить чего-то словами, но ощущая сердцем, что Господь все равно — слышит.

Господи, сотвори реку — я войду

Руки над головой поднять:

Дай отвести, дай отвести беду —

Мост над водой, мост на весу держать...

Ангел потерянный и солдат в степи —

Пусть они встретятся у реки.

Господи, соедини пути.

Благослови обе мои руки.

(В.В.)

* * *

Дневник Нины Вотинцевой (или, как принято сейчас говорить — блог) открывается для пришедших словами Апостольского послания: Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я — медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, (…) а не имею любви, - то я ничто. (1 Кор. 13, 1). В дневнике ее сестры Веры тоже есть «верхний пост» — с очень важными, не подлежащими забвению словами. Есть среди них и такие: «Не смей клеветать на любовь, когда поймешь, что вся боль - от нее. Боль - не от нее. Боль - индикатор лжи. Не ври себе». К этим утверждениям, пожалуй, можно было бы добавить еще одно, непосредственно евангельское — Царствие Божие внутрь вас есть (Лк. 17, 21). Ведь, если задуматься, именно об этой истине, вольно или невольно, свидетельствует, и не единожды, творчество двух сестер.

Но как мне не любить весь свет,

Весь от земли до звезд,

Ведь кто-то где-то даст ответ

На вечный мой вопрос.

Девица ль, воин ли седой

Иль юный пилигрим

Воскликнет: "Он перед тобой,

Он здесь, Иерусалим!"

Елена Сапаева

*Тексты, автором которых является Нина Вотинцева, помечены инициалами Н.В., тексты Веры Вотинцевой — В.В. — Авт.