1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Души своей ходатай перед Богом

Печать

Written by Елена Сапаева

zinovievna1Писать о патриотической лирике, о теме России в творчестве того или иного верующего автора мне, при всем разнообразии современной прозы и поэзии, еще не приходилось. Не потому, что она не близка, а потому, что такого рода творчество православных авторов, увы, очень редко напоминает лирику и поэзию. И остается при этом двойственное, смешанное чувство — связанное с тем, что горячие слова о родине слышишь от хороших, правильных по устроению, но не способных изъясняться посредством стихосложения людей. Среди немногих иных, кого действительно стоит почитать и послушать, друзья и знакомые нередко называют Николая Зиновьева — поэта довольно опытного, выпустившего первые сборники еще в 80-х, но ставшего широко «читаемым» и обсуждаемым, отчего-то, только сейчас, в последние несколько лет. Он родился в 1960 году на Кубани, в городе Кореновске, напоминающем больше степную казачью станицу. Там же живет и сейчас, отмечаясь в литературной среде небольшими, без имперского размаха, сборниками. Значительная часть стихов в них состоит из двух-трех четверостиший, и даже за это качество, заметно отличающее автора от державно настроенных графоманов, его уже начинаешь ценить. Основа творчества Николая Зиновьева — строчки-наблюдения, строчки-афоризмы, емкая мелкая деталь. Прологом к этим жизненным зарисовкам стала в одном из его сборников своеобразная притча.

В степи, покрытой пылью бренной,

Сидел и плакал человек.

А мимо шел Творец Вселенной.

Остановившись, он изрек:

«Я друг униженных и бедных,

Я всех убогих берегу,

Я знаю много слов заветных.

Я есмь твой Бог. Я все могу.

Меня печалит вид твой грустный,

Какой бедою ты тесним?»

И человек сказал: «Я – русский»,

И Бог заплакал вместе с ним.

Он живет в самой обыкновенной России — сегодняшней, а не ностальгически святой. В художественном пространстве этого автора нет картонных ножей и напрасных восклицаний. Там все, что называется, как есть: «Дождик капает с небес // Моет красный “Мерседес”, // Мочит нищую старуху». Он не идеализирует ни прошлого, ни будущего, что тоже, пожалуй, отличает Зиновьева от многих и многих собратьев по перу. Но и настоящего зазря не чернит — в этом несомненное достоинство поэта не только как автора, но и как человека.

Читать «зиновьевские» стихи порой очень горько — возможно, потому, что вопросы, которые вызывает у него современная действительность, он затрагивает не как публицист, а именно как поэт. И пробуждается от этого не гражданское начало, а скорее общечеловеческое, сердечное. Его размышления не похожи на лозунги, они обращены к более глубокому восприятию.

Дерутся пьяные в проулке,
Мешая с матом хриплый крик.
Прижавшись к грязной штукатурке,
На остановке спит старик.
(…)
На пустыре с начала мая
Идет строительство тюрьмы.
Все это жизнью называя,
Не ошибаемся ли мы?..

Ни злобы, ни возмущения, ни привычной в таких случаях риторической истерики: «До чего довели страну!». Скорее…удивление: с какой же удручающей легкостью мы стали относиться в своей жизни к совершенно чудовищным сочетаниям. Автор замечает их везде, каждый раз оставляя в своей душе что-то вроде зарубки. Вот он идет по улице,«А за углом стоит бордель напротив здания собеса», вот едет по автостраде: «Два-три каких-то километра //И снова крест или цветы», вот останавливается у строящегося храма, где «Похмеленная бригада // С матом лезет на леса». А вот уже, видимо, отбрасывает свою записную книжку:«Куда ни глянешь — горе, // Немая стынь в груди…». Его душа, его сердечная память, кажется, уже ничего не вмещает. Но тут и происходит нечто удивительное, — может быть, это и называется «озарением»? — и сердце переполняется чувством глубины и тоски .

Такое бывает нередко:
Очнешься от праздных утех
И вздрогнешь невольно, как ветка
С которой осыпался снег.

И с душной тоскою подранка
Глядишь, как на мерзлом окне
Пустая консервная банка
Пылает в закатном огне…

В стихах Николая Зиновьева постоянно встречаются зарисовки с натуры, он воспроизводит в стихах простой и узнаваемый облик глубинки, своей станицы, где живут, выживают или же постепенно лишаются всего живого люди. И здесь, в «станичных» набросках, вновь ярко виден поэт детали — не создающий, не выстраивающий, а лишь чуть-чуть проявляющий на поверхность, нередко со светлой иронией, ту или иную мысль:

Сухими пучками укропа
Увешана хаты стена...
Родная моя сторона!
Моя ты родная... Европа.

В его портретной галерее нет благополучных «русских европейцев». Столетний дед, сухонькая бабушка, уличный беспризорник… Их объединяет что-то неуловимое и почему-то болезненно родное. Быть может, попранный миром, но не утраченный образ Божий?..

Сидит посредине России
На жутком её сквозняке,
И царское имя «Василий»
Синеет на детской руке…

Последним могиканам обветшалых хат, становящимся для автора то собеседниками, то просто некими прототипами, все еще не чужда традиционная смекалка и та, порой курьезная, предприимчивость, которую принято считать неповторимой чертой привычных к выживанию россиян.

Деда знаете Игната,
Что ещё с войны с клюкой?
Он всему генштабу НАТО
Заказал за упокой.

«Так нельзя, в том нет и речи, // Ведь не злом народ велик»,— сокрушается при этом автор. И неожиданно добавляет: « Прав по-своему старик». В его поэтике органичны и ожидаемы частушечные, фольклорные ритмы, призванные показать, как и сто, как и двести лет назад, живость души народной. Но вместе с тем присутствует и нечто, разламывающее, размалывающее эту самую традицию — предвестники абсурда. Казалось бы, «И снова мосток над канавой — // Все те ж три гнилые доски», но вместо тургеневских мужиков сидит на завалинке дед Антип и «c усмешкой дикой // Себе сколачивает гроб». Нет, это не символ и не попытка иносказательно описать русскую деревню. Это практическая обыденность той самой деревни, — которая, что называется, и в кошмарном сне не приснится.

И говорит, что нет надёжи
Ни на кого – все пьют в семье,
И что крещёному негоже
Потом, как псу, лежать в земле.

Поэт Николай Зиновьев вряд ли ставит целью реализовать в своем творчестве какой-то определенный философский замысел; оно действительно скорее напоминает свод каких-то набросков, заметок. Но кажется, эта глубокая, законченная идея у него как раз-таки есть. Автор очень четко улавливает некий переход и зримо, определенно показывает, как перетекает внешний, подчас «забавный» абсурд — в абсурд страшный, экзистенциальный. Как внешний хаос, воспринимаемый многими уже с равнодушием,— становится хаосом внутренним. Вслед за дедом Антипом, сохранившим еще, по крайней мере, практическую ясность ума, появляется, на соседних страницах, образ сумасшедшего мужика. То ли в белой горячке, то ли действительно «тронувшись», он «лупит тростью по кистям сирени»— действие, если перефразировать классика, бессмысленное и беспощадное.

Струйки пота бегут по спине,

Проступая пятном сквозь рубаху.

По весне!

По судьбе!

По стране!

Бьёт мужик своей тростью с размаху.

Вот устало присел на крыльце,
Трёт ладони одна о другую,
И улыбка его на лице...
Не дай Бог вам увидеть такую.

Что же делать поэту — не пророку, а простому смертному — среди этого глубокого, повсеместного безумия… Прежде всего, не оставлять своего литературного поприща. Зиновьев пишет об этом, как бы отвечая своим недобродушным критикам, обвиняющим автора то в «глубоком пессимизме взглядов и оценок» [1], то в том, что некоторые его строки «о женщинах, которые собираются у пивных ларей» невозможно читать «без чувства гадливости» [2]. Его ответ афористичен и прост — этот автор вообще конкретнее и проще многих мыслителей и «мыслителей», пытающихся судить о судьбах России. Наверное, потому, что более всего не прогнозирует, не оценивает, а просто живет.

Не понимаю, что творится.

Во имя благостных идей

Ложь торжествует, блуд ярится...

Махнуть рукой, как говорится?

Но как же мне потом креститься

Рукой, махнувшей на людей?...

Не увидеть в этих людях хорошее — пусть даже не в той обертке, в которой привыкли потреблять его «оптимисты» — значит просто не понять зиновьевских стихов. Не прочесть в них, порой, интонаций не то чтобы радостных, но добрых, светлых.

Живёт одна, не хнычет,
B ней плоти — на щепоть.
— Кто нами правит нынче?
— Господь, милок, Господь.

В этом диалоге со старушкой — тоже наверняка невыдуманном — кажется, и заключается то, что отводит автора от края пропасти — пессимизма ли или просто того, что именуют надрывом творческой личности. И пусть говорят о том, что «гулкий мужской плач по погибающей России» несвойствен настоящим русским гражданам [3], от плача этого — обращенного к горнему, к Богу — становится легче.

Этих старых церквей полукружья
И калеку на грязном снегу
До рыданий люблю, до удушья —
А за что, объяснить не могу.

Этот человек — не пожилой еще, но с окладистой уже бородой — был вынужден, как и все его поколение, осмысливать то, что произошло на рубеже 90-х с огромной страной. И кажется, смог для себя осмыслить. Всего в восьми строках, но, кажется, их и можно назвать — «лептой вдовицы».

У карты бывшего Союза,
С обвальным грохотом в груди,
Стою. Не плачу, не молюсь я,
А просто нету сил уйти.
Я глажу горы, глажу реки,

Касаюсь пальцами морей.

Как будто закрываю веки
Несчастной Родине моей...

Думается, что отношение автора к своей отчизне (если уж принято считать, что Русь олицетворяет в культуре традиционно женский образ) можно назвать в самом хорошем смысле мужским. Выражается оно не в суровости, не в готовности разорвать на груди рубаху — а в тех вопросах, рожденных ответственностью, которые далеко не каждый мужчина решится задать себе даже в отношении близких, не то что в отношении своей страны:

 Не потому, что вдруг напился,
 Но снова я не узнаю —
 Кто это горько так склонился
 У входа в хижину мою?
 Да это ж Родина! От пыли
 Седая, в струпьях и с клюкой...
Да если б мы ее любили,

Могла ли стать она такой?

К этой любви, стремясь исправить прежние ошибки, автор и старается прийти. При этом, вчитываясь в зиновьевские стихи, вдруг начинаешь понимать, как высока его внутренняя «планка»: он стремится полюбить Россию так, как возможно это лишь верующему человеку, то есть до умаления себя. И потому так дорог поэту вечерний час, «Когда умолкнут словоблуды, // А молчуны заговорят». Поэтому же, как ни парадоксально, столь кратка его молитва.

Прошу ни славы, ни утех,
Прошу Тебя, скорбя за брата,
Спаси мою страну от тех,
Кто распинал
Тебя когда-то.

Среди поэтических строк Николая Зиновьева можно найти очень узнаваемые, «родные» для верующего человека. Узнаваемые в том, что он, как и каждый христианин, на своем пути к Богу порой «открывает Америку» и с удивлением приходит к пониманию каких-то простых, отнюдь не уникальных вещей. Впрочем, такие «открытия» как раз и становятся самыми ценными — в буквальном смысле слова открытиями для отдельно взятой души; особенно если, как в случае с этим автором, приобретают характер жизненного кредо.

В так называемой глуши,
Где ходят куры по дорогам,
Я понял, кто я есть. Души
Своей ходатай перед Богом.

И трудно согласиться, что нет здесь — вернее, в целом в его творчестве — оптимизма. «В стихах Николая Зиновьева говорит сама Россия», — сказал, познакомившись с поэтом, писатель Валентин Распутин [4]. Нетрудно увидеть, что эта Россия — многоголосна; в ней есть еще кому подставить плечо или подать руку.

Пусть мы в пророки не годимся,
Но чтоб не так хамели Хамы,
Друзья, давайте созвонимся,
Как храмы…

Елена Сапаева

1. См.: Сычев С. Кто вырубил свет? // Лит. Россия, № 27, 2010.

2. См.: Домбровский В. Обессвеченная литература // Лит. Россия, № 27, 2010.

3. Там же.

4. См.: Раков. А. О Николае Зиновьеве [ Предисловие к сборнику стихов «Не умирай, моя страна!»]  http://www.library.pravpiter.ru/book_27.htm