1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Иное время

Печать

Written by Константин Васильевич Скворцов

Главы из новой книги

«Память — это единственный рай,

откуда никто нас не может изгнать.»

Жан Поль Рихтер

ЧУГУННЫЕ ЛЯГУШКИ

На встрече с читателями меня спросили:

— Как случилось, что вы стали писателем?

altТот из пишущих, кто сможет ответить на этот вопрос, по моему убеждению, сможет открыть и секреты вечного двигателя… У каждого, кто над этим задумывался, есть, очевидно, свой ответ. Но все ответы будут неточными. Кто-то упал с дерева, кого-то в темечко поцеловал сам Господь Бог... Не испытав ни того, ни другого, мне остаётся только уповать на чугунных лягушек. Они сидели по кругу в фонтане нашего тульского двора, извергая тонкие серебристые струи холодной воды на лежащего в центре позеленевшего от времени огромного (так мне казалось) крокодила, готового в любой момент выпрыгнуть из водоёма и вцепиться зубами в глазеющего на него мальчугана. Мне было два с половиной года. Это первое, что я помню из моего детства. После бабушкиных сказок чугунные лягушки представлялись живыми существами. Тень, сырость и журчащие стрелы воды, которые по детской наивности я пытался взять в руки, усугубляли это ощущение. Я знал, что лягушки — заколдованные царевны, которых я должен освободить от колдовских чар жестокого крокодила и вернуть им человеческое обличье. Лягушек мне до слёз было жалко, а чугунному крокодилу, сколь я его палкой ни бил, ничего не делалось.

Так и не став взрослым, я занимаюсь этим до сих пор.

НОЖ В СТОЛЕШНИЦЕ

Мама рассказывала… В самом начале войны немцы забросили в Тулу финских диверсантов с целью уничтожить ведущих специалистов оборонных заводов. У них были фамилии и адреса жертв, в числе которых значился и мой родитель. Застать отца дома было почти невозможно, но они точно знали, когда он приходит домой на недолгий отдых. В тот вечер отец, вернувшись с работы, взял хлебные карточки и вышел в магазин. Мама решила выкупать меня, посадила в корыто с водой. В это время в дверь вошёл человек, в руках которого мама заметила нож (очевидно, финский).

— Где муж?

— Как где? — мама пыталась быть спокойной. — Где и все… на фронте.

Белофинн оглядел комнату и, озлобленный, метнул нож в столешницу. Я заплакал. Финн ушёл.

В этот момент вернулся отец. Нож (так говорила мама), вонзённый в стол, всё ещё колебался. Эта дрожащая на столе рукоять преследовала маму всю её жизнь…

Не знаю, партийный отец мой верил ли в Ангела Хранителя? Но Ангел Хранитель в него верил!

ПОД МОСТОМ

В это трудно поверить. Но не верить маме, не единожды рассказывавшей мне эту историю, я не могу. Немцы наступали на Тулу. Их передовые части приближались к Ясной Поляне. Оборонные заводы эвакуировались на Урал. В первую очередь отправляли оборудование, затем — людей. Многие ещё оставались в Туле и пытались пробираться на восток собственными силами. Отец должен был уехать вместе с оборудованием, но не мог оставить город и ушёл воевать в народное ополчение (за что он потом поплатился, но это отдельная история).

Была осень. Выпал первый снег. Наскоро погрузив в санки детей и свой невеликий скарб (главное — чугунок, единственное богатство), мама присоединилась к веренице таких же «тягловых» женщин. Снег подтаял, поэтому приходилось тащить санки почти по земле. Мама выбивалась из сил. Моя сестрёнка шла рядом с санками, но меня снять с них они не могли. Я плакал и сопротивлялся. За городом, куда они, наконец, выбрались, низко пролетали немецкие самолёты, пугая пулемётными очередями несчастных женщин.

Окончательно потеряв силы в борьбе с ненастьем и моими капризами, мама оставила осёдланные мною санки под мостом, и они с сестрёнкой продолжили свой путь, обливаясь слезами. Я орал под мостом. Метров через двести они остановились. Дальше идти сил не было. Мама пыталась вернуться за мною, но ноги её не слушались. Но и оставить ребёнка под мостом она не смогла… Каким-то чудесным образом мы всё-таки продолжили путь вместе.

Когда я рассказал эту историю Роберту Рождественскому, он сказал:

— Напиши об этом стихи. Представляешь, ты орёшь из-под моста на весь мир!

Стихов я так и не написал. Стихи никого не делают разумнее. Сколько детей орёт на весь мир из-под руин сегодняшних войн! Их никто не слышит.

ТОПОЛЬ ПАМЯТИ

В тридцатые годы в Туле хоронили моего деда по матери Сергея Дедова. Моя мама шла за гробом своего отца со сломанной тополиной веточкой в руке. Когда над могилой насыпали холмик, она воткнула эту веточку в землю. Через несколько лет здесь вырос высокий пирамидальный тополь, по которому наши родственники, которых уже нет в живых, легко находили место последнего приюта деда. Зная об этом, я в девяностые годы века прошлого пытался отыскать это место. Недалёко от храма, где шла служба (храм никогда не закрывался), я отыскал несколько могил тридцатых годов. Над одной из них во всю ширину разорванной стволом оградки стоял высоченный тополь. Ни креста, ни звезды. В кладбищенской конторе мне сказали, что все архивы сгорели во время войны, поэтому, кто там похоронен, никто не знает. Только мамина веточка тополя позволила мне склонить голову над безвестной могилой деда.

МОЙ «ВКЛАД» В ПОБЕДУ

Удивительное дело: память о войне пронизана голосом Левитана. «От Советского информбюро…» И шло перечисление количества сбитых самолётов, уничтоженных танков и артиллерийских орудий.

Под окнами нашего двухэтажного дома с песнями проходили колонны пленных немцев. Не думаю, что песни им нравились, но пели они громко. Вместо сапог на их ногах были деревянные колодки. Цоканье этой обуви об округлые камни шоссейной дороги придавало песням ритм и необычное сопровождение. Рядом в потёртых кирзовых сапогах шли наши солдаты с винтовками наперевес, за ними брели худые овчарки.

Торец дома, где было окно моей комнаты, как раз выходил на эту шоссейную дорогу. Набрав полный таз снега и приготовив несколько увесистых комков, я слушал приближающуюся песню, по которой определял местонахождение моего неприятеля. Сердце моё колотилось, как у партизана, сидящего в засаде. Когда в песне были чётко различимы слова, я знал, что колонна проходит под моим окном. Наша квартира была на верхнем этаже. Я быстро, открыв форточку, прицельно бросал свою «бомбу» в колонну неприятеля с таким расчётом, чтобы не попасть в своих. Пока моя «бомба» была в полёте, я ловко закрывал форточку, отчего враги мои, поднимая головы, не могли понять, откуда на них нисходит это «возмездие». Я чувствовал своё причастие к Великой войне, хотя интуитивно понимал, что лежачих бить — дело не очень пристойное.

Помню сообщение о Победе, доносящееся из чёрной бумажной тарелки нашего репродуктора. Тогда я впервые увидел счастливых людей. До этого я не знал, что люди могут улыбаться и плакать от счастья.

ДЕЗЕРТИР С ТРУДОВОГО ФРОНТА

Отец должен был эвакуироваться вместе с заводским оборудованием в тыл, на Южный Урал. Немцы были рядом с Тулой, в толстовской Ясной Поляне. Отец вступил в народное ополчение и отправился защищать свой город. Когда стало ясно, что немцам Тулы не взять (Тулу не брал ни один недруг за всю её историю), он отправился в тыд, в город Златоуст. Поскольку он опоздал, его арестовали как дезертира с трудового фронта. Благо, что не расстреляли, а отправили в лагерь. Не в пионерский. Таких дезертиров оказалось несколько. Поскольку инженеров не хватало, их как преступников, которые недавно рисковали жизнями во благо Отечества, выпустили на свободу, если так можно было назвать каторжный труд на Златоустовском оборонном заводе.

После войны отца наградили медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». На его груди медали я не видел. Отец никогда не надевал её.

КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

altКрасную площадь я впервые увидел после Победы. Её изображение появилось, чётко не помню, или на облигациях, или на денежных купюрах после реформы. Сердце колотилось так, будто я совершал настоящее путешествие в неведомый и недоступный мне мир. Может, поэтому, когда я через десять лет стоял на Красной площади, восторгу моему не было предела… Так мы любили свою страну!

Теперь я понимаю, что именно от такой Любви мы и войну выиграли.

СВЯТАЯ ЛОЖЬ

Ощущение голода было привычным. От этого я не страдал. Другого состояния, очевидно, не помнил. Когда отец, отбыв положенный ему за «дезертирство» срок, пришёл домой, прежде чем броситься в объятья матери, он сгреб со стола оставленные нами хлебные крошки и лихорадочно их проглотил. Только после этого он обнял всех нас.

Хлебные крошки на столе — это роскошь, которую мы могли себе позволить, так как мама, чтобы как-то прокормить нас с сестрой, устроилась работать в заводскую столовую, откуда она, под страхом смерти, приносила эти крошки и очистки от картошки.

Война не только пулями выбивает человека из человека, но и такими вот испытаниями.

Однажды я приволок домой череп лошади, но, к моему горькому сожалению, мне объяснили, что его уже кто-то варил…

Осенью на поле подсобного хозяйства завода после уборки капусты оставались кочерыжки и зелёные листья. Мы их собирали и заготовляли на зиму. Я эти листья наотрез отказывался есть. В детском саду, куда меня отводили, были щи из такой же капусты, которые я так же напрочь отвергал. Августа Владимировна — моя воспитательница — садилась со мною рядом на крохотный стул и рассказывала всяческие байки о вкусной еде, чем усыпляла мою бдительность, и я, давясь, проглатывал это зелье. Но есть варёный лук она меня так и не научила, о чём я уже взрослым с детской наивностью говорил моей матушке, когда речь заходила о каких-нибудь витаминах. Мама только улыбалась, пока однажды не поведала мне о том, что всю мою жизнь, зная моё отвращение к варёному луку, незаметно добавляла его в пищу, предварительно пропустив через мясорубку. Не видя плавающего в супе лука и не подозревая такого подвоха, я, оказывается, всё моё детство ел ненавистный мне варёный лук благодаря находчивости моей матушки. Она меня обманывала. Но это был единственный случай, когда она лгала. Святая ложь.

Мои друзья удивляются, почему я мало ем. Это привычка. И боязнь варёного лука!

НАСТОЯЩИЙ РЫБАК

Не помню, чтобы отец рассказывал, где и когда он пристрастился к рыбалке. Но не было ни одного выходного дня, чтобы он сидел дома. С рассвета или накануне вечером мы с ним исчезали из дома. Матушка отпускала нас легко, при условии, что мы не будем ловить окуней, так как их очень трудно чистить. Мы, конечно, её и не слушали, поскольку главной страстью были не окуни, а хариусы. Царь-рыба!

— Куда пошли? — спрашивали нас соседи.

— Зá гору! — отвечали мы.

– Где поймали?

— За горой!

Это означало, что мы были на небольшой, ныне почти совсем пересохшей речушке Балашихе. Чтобы попасть на речку напрямую от нашего дома, нужно было пересечь невысокий длинный хребет, входящий в систему Урал-тау. Час ходу, не больше. Отец тщательно готовил снасти, поскольку поймать хариуса в мелкой, хотя и очень быстрой, прозрачной речушке, было делом незаурядным. Всю неделю отец приглядывался к мамаше, преследуя её с ножницами, чтобы найти в её пышных волосах локон, пригодный ему для изготовления искусственных мушек. Можно было ловить и на настоящих мух, которых поставлял наш больной сосед Аркаша. Из-за эпилепсии он не ходил в школу, а ловил мух и продавал моему отцу по копейке за штуку. Но мамины локоны и красные нитки мулине были вне конкуренции.

altОтец долго не доверял мне удочку. То ли опасался, что я не сумею забросить леску в воду сквозь густые заросли ольхи и черёмухи, что грозило потерей дорогих снастей, то ли считал, что ловить хариусов — удел избранных, к которым он явно себя причислял. За несколько лет, пока я таскался по мокрым тропинкам, как собачонка у сапога моего отца, я запомнил все омута по именам, которыми мы их награждали. «Берёзовый»: под прогнувшимся над водой полосатым, как тельняшка, деревом всегда стояли головой навстречу течению несколько больших (в то время все рыбы для меня казались большими) хариусов. «Змеиный»: на противоположном берегу, в папоротниках, часто лежал огромный чёрный уж с золотой короной на голове. «Птичий»: трепет плавников поднятых из воды хариусов, пойманных в этом омуте, напоминал звук выпархивающих из-под ног птиц.

Но своего часа своего я всё-таки дождался. Отец оставил мне удочку, а сам отошёл от берега, чтобы разложить костёр. Дело шло к обеду. Сердце моё колотилось, готовое выскочить. Будучи маленьким и юрким, я пролез сквозь заросли к самому краю омута. День был солнечным, но здесь было сумеречно и прохладно. Медленно опуская удочку на воду, я следил за тем, чтобы мушка чуть касалась воды. При этом я легко ударял указательным пальцем по краю удилища, как это дела отец, чтобы придать искусственной мушке движения настоящего, упавшего в воду насекомого. Всплеск хариуса показался мне разрывом артиллерийского снаряда. Удочка согнулась. Тело моё наполнилось дрожью, начинающейся где-то там, в чёрном омуте, и заканчивающейся в моём затылке. Хариус повис на ветке черёмухи, благо, что не над водой. Я стал звать отца, который наверняка подумал, что на меня напал медведь. Перепуганный родитель снял с дерева трепещущую рыбу и, успокоившись, не без зависти, но дрожащим голосом сказал:

— Ну вот, сынок, теперь ты — настоящий рыбак!

Он отвернулся и долго молчал. Только потом я понял: чувства переполняли его сердце.

Мама не без гордости говорила, что никогда не была на рыбалке. Это правда, но не совсем. Искусственные мушки, сделанные из маминых локонов, отец носил на рыбалке у самого сердца.

ЛОВЛЯ РЫБЫ С БЫКОВ

Почему рыбаков зовут лгунами и обманщиками, я долго не мог понять, пока не произошёл такой случай. Мы с отцом ловили рыбу с быков. Не с тех быков, на которых воду возят, а с тех, которые держали на себе плотину, перед которой сплавщики вылавливали из воды метровые берёзовые поленья. Эти поленья заготавливались в верховьях реки и по весне сплавлялись вниз по течению, чтобы отправиться в дымящие едким дымом Центральные угольные печи (ЦУП). Из них здесь получали древесный уголь для завода.

Весной, особенно в майские праздники, на этих быках рыбаки висели гроздьями. Как-то в один из дней, когда народу было на редкость немного, отец поймал большого (граммов четыреста) окуня. Леска была тонкой. Отец долго боролся с рыбой на виду у «закипающих» от зависти местных рыбаков. Рыба произвела на зрителей неизгладимое впечатление. До следующего выходного дня, целую неделю, рыбаки, очевидно, на работе передавали из уст в уста эту историю, причём каждый, чтобы его не обвинили во вранье, добавлял вес окуню понемногу, граммов по сто.

Через неделю, когда мы рыбачили на быках, местный рыбак, с воспалёнными от возбуждения глазами, рассказывал:

— В прошлое воскресенье на этом месте, где вы стоите, один мужик, тоже с пацаном, еле вытащил окуня два с половиной килограмма! Вот такого!

–Ты сам-то видел? — спросили мы разом.

— Да нет, Петька рассказал, а ему — Колька!

— Да, везёт же людям! — сказал отец и, подмигнув мне, закинул удочку.

Так рождаются рыбацкие небылицы.

СИСТЕМА СТАНИСЛАВСКОГО

Меня часто спрашивают рыбаки:

— Почему у тебя рыба клюёт, а у нас нет? У тебя что, какая-то есть система?

— Я ловлю по системе Станиславского! — не задумываясь, отвечаю я.

— А это что за рыбак? — удивляются мужики.

— Да нет, — я продолжаю отшучиваться, — просто по его системе я перевоплощаюсь в рыбу и думаю: а что бы такое сейчас съесть? Смотрю в банку, надеваю эту насадку — и весь фокус!

Шутки шутками, но мне много раз в жизни приходилось перевоплощаться в разных людей. Не для игры на сцене, не для написания драм, а по разным житейским поводам.

В три года пропал брат Вова. Ушёл утром гулять на улицу и исчез. В поисках младшего сына мать обегала весь район. Нигде его не было.

Я помнил, как на пороге роддома, куда мы пришли с отцом, женщина в белом халате вручила мне тяжёлый кулёк, сказав при этом:

— Это твой Брат. Береги его!

Поэтому всё воспринималось как моя личная вина, и я подключился к поискам. Представив себе, что мне три года (а мне было уже десять), я стал думать: куда бы я направил свои стопы, будь я на месте брата?

Доверяя интуиции, я пошёл совсем в другую сторону от тех улиц, где носилась, как челнок швейной машинки, наша мама. Я пошёл по шоссейной дороге в сторону станции Уржумка. Недалеко от станции, в посёлке Дегтярка, что был километрах в двух от нашего дома, на лестнице одного из бараков сидел мой брат и беззаботно болтал ногами. Дело шло к вечеру, но он ещё не осознал, что произошло. Увидев меня, он обрадовался, но идти домой не хотел по каким-то своим, неизвестным мне соображениям. Может быть, боялся, что родители его накажут за такую долгую прогулку.

Все удивлялись, как я смог его найти.

Так и нашёл… По системе Станиславского!

Константин Васильевич Скворцов
Портал «Слово»