1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

В Лавре преподобного Сергия

Печать

Written by Г.А. Пыльнева

Пасха

1994 год

Прошли годы. Почти так же встречали мы Пасху у преподобного аввы Сергия в его обители. Казалось, уже нечего прибавить к тем описаниям пасхальных служб, какие уже были. Но вот однажды случилось так, что не удалось быть в Лавре на Пасху. Нет, свет не померк, и земля не сдвинулась со своей оси, но... уже следующую Пасху хотелось непременно слушать и переживать так, чтобы каждое слово, каждую мысль запечатлеть в уме и сердце. Не быть в Лавре на Пасху — большое лишение. Снова услышав знакомые слова и мелодии, захотелось еще раз записать все, что всплывало в сознании. Из этого желания выросли записки о праздновании Пасхи в 1994 году.

* * *

В Лавре преподобного Сергия Над спящим Сергиевым Посадом в 1.45 поплыл звон — зов к Чину погребения Плащаницы. Мы в воротах. Крестимся на огромный Успенский собор и поднимаемся в Трапезный храм. Все так же, как всегда. Дай Бог, чтобы так и было всегда. В этом повторении всего, даже внешнего, мне кажется, есть устойчивость. Отсюда, видимо, и устои. Твердое, незыблемое, надежное, на что можно опереться.

Та же сень над Плащаницей — легкая, белая, в белых цветах, со сверкающей главкой. Верх ее убран белыми искусственными цветами, а внизу, где Плащаница,— белые гвоздики, хризантемы, лилии. С зеленью, конечно.

Подходят приложиться ребята (учащиеся Духовных школ), монахи, кое-кто из тех, кому не мешает табличка: "Служебный вход". Народу не очень много. Кое-кто лежит прямо на полу, кто-то сидит на складных стульчиках. Мы полежали перед службой, слава Богу, теперь легче стоять. Жаль это время проводить в борьбе со сном.

Обычное начало утрени, краткая ектения, шестопсалмие... и выходит отец Владимир Назаркин. Он постарел, полысел, но голос еще хорош, и другого не хочется. В памяти он остается как весьма подходящий к этой службе. К этой — особенно. Бог дал ему голос не только сильный, но и нужного тембра, того необходимого для церкви звучания, которого не даст ни одна "школа".

Кончилась у Плащаницы Великая ектения, и с хоров поплыли звуки "Бог Господь…". Движение в алтаре, открывшемся в это время. Всем служащим раздают зажженные свечи, и они во главе с отцом наместником [1] выходят к Плащанице.

Мы стоим недалеко от решетки. Кто-то спит прямо у наших ног, хотя ему всячески мешают, но, видимо, усталость совсем изнурила человека. Покадили, пропели тропари ("Благообразный Иосиф…".., "Егда снишел еси… " и "Мироносицам женам..."), и начинается долгожданное "сладкогласие" — похвалы, прибавляемые к каждому стиху 118-го псалма.

Обычно похвалы и стихи поют только вначале, но зато как поют! Непорочны поются на 5-й глас, а похвалы — как написал протоиерей П. Турчанинов. Очень люблю это "сладкогласие". Слушаю, стараясь ни о чем не думать, ни на что не отвлекаться, не вспоминать. Хочется, чтобы эта мелодия елеем влилась в душу, исцеляя ее раны. Почему-то мало у нас заботятся о том, чтобы большее число людей услышало слова молитв. Многие радиопередачи включают теперь духовные песнопения, но вот попробуй разобрать текст! Главное, что помогает понять пение,— это удивительное сочетание скорби (перед Плащаницей) и прославления. И это с первых же строк похвал! Да и названы они похвалами потому, что воздают честь "Страдавшему и погребению Давшемуся"...

Вот в первой же похвале слышим: "ангельская воинства ужасахуся, снизхождение славяще Твое". Мы привыкли к словам священных песнопений или привыкли не думать о них... И как бы хотелось, чтобы думающие, способные это переживать, объясняли их нам, тупеющим от пустомыслия, неумения сосредоточиться и жить в соответствии с тем, что слышим и что сами говорим Богу.

У нас перед глазами текст, нам много легче, ведь читают все отцы по-разному, не все четко и чисто. Как жаль, что многие тратят время и силы на уборку, готовку, на что угодно еще, устают в спешке и не способны понять и принять в душу то, что предлагает Церковь в дни Страстной Седмицы. К чему мы готовимся? Скажу — к празднику! Но если только в "разрешении на вся" [2], то есть опасность пропустить величайший праздник, который может пройти стороной, так ничем и не обогатить душу.

Прочитали первую статью. Поют "Славу" и "Воспеваем, Слове, Тебе всех Бога... и славим Божественное Твое погребение". Опять тот же мотив — "славим"... Для восхваления Божия снисхождения надо быть достойным... И хотя дела наши, вся жизнь наша не может и рядом стать с достоинством, но было бы это сознание, желание не туманить душу постоянной суетой, бессмысленностью, нашим многословием и парением глупости. Это хоть в какой-то мере доступно каждому, было бы стремление...

И опять звучит: "Жизнь во гробе...." Краткая ектения, каждение. Почему-то все очень быстро мелькает. И не то чтобы читали очень спешно или двигались слишком быстро. Нет, все как надо — с благоговением, чинно, легко и торжественно, но хочется удержать время, хочется, чтобы оно приостановилось. Мечты, мечты...

Опять поет хор: "Достойно есть величати Тя" и другие похвалы. Чем больше вдумываешься в эти слова, тем больший разрыв ощущаешь с тем, что видишь в себе. Надо и к этому готовиться, к тому, чтобы эти слова стали словами собственной души. Для этого был дан Великий пост. И все великопостные службы могли бы приготовить нас к этому служению, если бы заранее об этом подумать. Теперь некогда о себе думать, надо о Том, Кому вот сейчас предстоим в храме. Глухая ночь за стенами, темно и тихо, дождь, кажется, кончился. У всех в руках огоньки, и над притихшей толпой плывут божественные звуки. Звуки хвалы! Кончается вторая статья обращением к Богоматери: "утоли (избавь, останови) церковныя соблазны и подаждь мир, яко Благая". Теперь соблазны, исходящие от церковных людей, от обманщиков, притворщиков, для многих почти непреодолимое препятствие. Внутри Церкви, в ограде Церкви... везде они мешают немощным и слабым увидеть свет Христов. А мы... не из того ли числа? Дай Бог мир душам, мир между собой, мир всем...

И третья статья кончается обращением ко Святой Троице: "помилуй мир". Если бы дал Господь в эту ночь вдруг ощутить, что не о себе стоит заботиться, всех вдруг пожалеть и друг о друге помолиться, и простить всем, и забыть горечь обид, то это и было бы тем, о чем просим в конце всех похвал. "Видети Твоего Сына воскресение, Дево, сподоби Твоя рабы".

Пока поют воскресные (уже воскресные!) тропари по непорочных 5-го гласа, отец наместник идет кадить храм.

Малой ектенией заканчивается пред стояние Плащанице собравшегося духовенства. Оно уходит в алтарь. Молящиеся гасят свечи. Тонкие сизые струйки поднимаются вверх и тут же тают. Читают 50-й псалом, и сразу же такие знакомые, всегда волнующие звуки и слова мудрой Кассии [3], дошедшие, слава Богу, до нас: "Волноюморскою...."

Вслушиваясь, вспоминаю, как когда-то мы говорили: почему здесь упоминаются отроки и отроковицы? Задумываемся ли мы над красотой сравнений, исторических аналогий, не говоря о форме, поэтическом выражении этих сравнений? Раньше все схватывалось скорее чувством, без размышлений, оценок. Только с годами приходило удивление красоте, которую нам предлагает Церковь. Славянское слово "доброта" обычно переводят как красота, но оно мне кажется более емким. Если вернемся к "отрокам" — то это потомки тех, кого Бог спас от фараона, покрыв его "волною морскою". Эти "отроцы" теперь, во времена Спасителя, покрывают землей (погребают) Того, Кто когда-то спас от плена их отцов. Но мы, уверовавшие в пришествие Сына Божия, поем Ему, как тогда (когда спаслись от фараона) пели девы ("отроковицы"): "Славно бо прославися". Ирмосы этого канона естественно уводят в далекие века и дальние страны, приближая образ творческой натуры — "жены некия Кассии", а сам канон напоминает предреволюционный Арбат и отца Иосифа в храме Николы Явленного. Об этом постарался поведать нам его сын — Сергей Иосифович Фудель, своими воспоминаниями разобрав временную преграду. И вообще в эту тихую ночь, когда мы можем стоять в Лавре, когда в душе полное довольство тем, что мы здесь, что ничего другого не надо, не хочется... вспоминаются одновременно многие люди. И те, кто хотел бы быть здесь и не может, и те, кто здесь, но не знает, мимо чего проходит, и те, кто уже там вспоминает нашу землю, продолжая ее любить. В какой-то миг, пусть на мгновение, Господь может коснуться и самой замотанной, уставшей, очерствевшей души и дать ей ощутить, что жизнь души — в любви ко всем. Это давно замечено святыми всех веков, но очень мало известно нам — христианам больше по имени. Из всех ирмосов мне более всего нравится пятый, где трепетная уверенность "ветхозаветного евангелиста" — пророка Исаии звучит в словах: "воскреснут мертвии, и востанут сущии во гробех, и вси земнороднии возрадуются!".

Внимание скользит по знакомым образам, останавливаясь над тем, о чем позже хотелось бы подумать. Нет, мало отдаваться течению мелодии, уносящей от привычных забот и тревог. Надо готовиться серьезнее и внимательнее к тому, что предстоит услышать. Иначе как осмыслить довольно трудный текст: "приглашаше же кустодии, хранящии суетная и ложная, милость сию оставили есте" [4]. Только что речь шла об Ионе, который был прообразом Христа, и мостик к "милости", оставленной стражей (кустодией), надо строить заранее. Конечно же, это обращение к воинам, поставленным ко Гробу Христа теми, кто хранит "суетная и ложная", то есть свои мнения, из-за которых они оставили, прошли мимо Милости, явленной миру Богом Отцом в Лице Христа.

Слышим очень хорошее, вселяющее светлую надежду слово: "Царствует ад, но не вечнует (не всегда) над родом человеческим" [5].

Да, ад царствует. Мы это чувствуем все сильнее и сильнее, и только вера (умножь ее, Господи!) может сохранить от отчаяния, уныния, окамененного нечувствия. Наконец: "Не рыдай Мене, Мати…".

В сознании встает образ, написанный на эти слова в Сербии. У нас такие иконы, к сожалению, мало кому известны. Обратить внимание на них помог отец Киприан (Керн) [6]. И содержание ирмосов, и сама эта икона, и вся служба будят в душе чувство благодарности Богу и людям, которые старались помочь уразуметь смысл. Но главное, здесь входит в ткань размышлений как бы живой голос Христа, обращенный к Матери. Голос сострадания, сыновнего утешения. Для большинства скорбящих матерей земли — надежда на понимание и сочувствие, а для сыновей — вечный пример сыновней признательности и ответственной любви к матери.

И уже — "Свят Господь Бог наш!". Пока поют стихиры, в алтаре движение: выносят фонарь, хоругви. Народ спешит к дверям. Собирается крестный ход. Выходить из храма еще рано. Поют воскресный Богородичен — "Преблагословенна еси, Богородице Дево", духовенство выходит из алтаря к Плащанице, и здесь отец наместник произносит: "Слава Тебе, показавшему нам Свет!". К этому моменту с обеих сторон клиросов уже спустились ребята (клиросы высоко их возносят), вытянулись почти до самых дверей с двух сторон, оставив в середине свободный проход для духовенства с Плащаницей, и поют Великое славословие. Отец наместник с отцом Владимиром кадят три раза Плащаницу, весь хор поет Трисвятое, служащие кладут три земных поклона, поднимают Плащаницу и несут, а отец наместник идет под ней с Евангелием. Медленное "Святый Боже…" удаляется вместе со всеми, поющими и не поющими, служащими и не участвующими в службе. Все стоящие в храме потянулись на выход. Народу не так много, и потому особой толкучки, как раньше, нет. Мы пропускаем особенно ретивых и выходим, не намереваясь идти в толпе. Обычно мы проходим вперед, останавливаемся против братского входа. В этот раз не успели. Только мы вышли — уже показались хоругвеносцы, за ними хор и духовенство. Всех их было так много, что хватило почти на все гульбище (по периметру). Среди ночной тьмы мощные молодые голоса несли миру: "Святый Боже...." Гасли свечи от ветра. Ребята шли и шли нескончаемой темной лентой. Как огонек свечки вдруг вспыхнет в душе теплое чувство, если кто-то из них чуть заметно поклонится. Редко это бывает, а ведь нет в этом ни греха, ни унижения. Крестный ход возвращается в храм. Уже слышно, как поют "Благообразный Иосиф…". Сейчас выйдет отец Владимир после воскресного прокимна "Воскресни, Господи, помози нам…" читать пророка Иезекииля [7]. Поле, как на картине Верещагина, усеянное человеческими костями. Оживут ли кости сия? И такой простой, мудрый ответ, на который способен только пророк: Господи Боже, Ты веси сия! Обещание Духа — обещание жизни. И не просто жизни, способной знать Бога. Мы больше знаем о ней по Евангелию, здесь — еще Ветхий Завет. Жить во всей глубине и красоте можно лишь в Боге и Богом, но как трудно до этого дойти всем нам! Отрывок этот из 37-й главы пророчества еще ярче оттеняет космический характер происходящего. Параллельно неизмеримой высоте его (почему она и не улавливается подчас) вьется чуть заметная память о собственной малости. И вот ее подхватывает Церковь и возносит воскресным прокимном: "Воскресни, Господи Боже мой... не забуди убогих Твоих до конца". Убожество это вызвано, как подсказывает Апостол [8] тут же читаемый, злобой и лукавством, от которых он зовет очиститься. Чистота и истина могут привести к пониманию того, как изменил Господь, как возвысил, как просветил всякую душу, Его принявшую. А если ничего не чувствуешь? Если слова проходят стороной и не хочется притворяться, убеждать себя, будто что-то с тобой происходит, — тогда как? Тогда честно сказать себе: "Мы еще не до крови подвизались" [9]. Тогда просить умножения веры себе, благодарить за то, что есть к Кому обратиться и... не сосредотачиваться на своих ощущениях.

В храме уже поют пасхальные стихи "Да воскреснет Бог…" и торжественное троекратное "Аллилуиа!". Когда-то мне удалось у отца Александра Шмемана [10] прочитать, что "аллилуиа" — непереводимое слово-символ. Символ нашего предстояния Богу, нашего внимания — благоговейного и трепетного, нашего благодарения, не передаваемого словами. Еще мелодией его передать можно. Но для мелодии нужны какие-то звуки, как форма. Мелодия эта может литься часами. Когда понимаешь, что современное звучание "Аллилуиа" — лишь отголосок того древнего духовного устремления, какого у нас нет, то уже не кажется бессмысленным повторение этого вечного слова, вошедшего во все языки христианских народов.

Совсем краткое Евангелие [11] — об обращении архиереев к Пилату с просьбой установить воинскую стражу у входа в погребальную пещеру — заканчивает утреню.

Ектения, отпуст. Все прикладываются к Плащанице, пока поют "Приидите, ублажим Иосифа...." Почему-то эта печальная мелодия растворяет очень существенное: "но в радость Воскресения Твоего плачь преложи". Если бы поющие вникли в эти слова, то непременно выделили бы их. Поклонившись "страстям и святому Воскресению", уже такому близкому по времени, выходим из Лавры. Дождь перестал. На деревьях дрожат его капли. Серо, холодновато, но, слава Богу, у нас есть возможность немного отдохнуть, чтобы через два-три часа идти к самой любимой, неповторимой литургии Великой Субботы.

Совсем белым днем мы идем в Лавру. На пути нас встречает звон. Кажется он вечным и хочется, чтобы он был всегда, чтобы всегда спешили к этой службе все, кому она дорога, чтобы о ней узнавали и те, кому о ней пока некогда думать и не от кого узнать. Спешим к началу. Не хочется пропускать ни слова. Часы читают справа от Плащаницы. Вечерня соединяется с литургией. Прозвучал возглас: "Благословенно Царство…", псалом 103-й, Великая ектения.

Хорошо, что служит отец Владимир. Народу немного. Почти все жмутся к решетке. Постепенно толпа растет. Почему-то отцы никогда не говорят об этой литургии, не обращают на нее внимание тех, кто мог бы пойти, но по неведению доделывает домашние дела, кончая предпасхальные приготовления, упуская из виду то, что эта литургия — тоже приготовление, даже более необходимое, чем все другие. Многому надо еще учиться и учить.

"Днесь ад стеня вопиет..." — поют стихиры. Трижды звучит это начало, несколько варьируя основной смысл. После "Славы" слышим: "сия бо есть благословенная Суббота...." Сошествию во ад Господа посвящены эти строки. С ними перекликаются слова-призывы: "Дерзайте, убо, дерзайте, людие Божии: ибо Той победит врагия ко всесилен" (Догматик 1-го гласа).

Все служащее духовенство с Евангелием идет к Плащанице, обходит ее, и при пении "Свете Тихий" все уходят в алтарь. Царские врата закрываются, чтец идет читать паремии. Их много — пятнадцать. Мы раскладываем стульчики и садимся слушать. От темных спин вокруг темно, и это даже помогает внимательнее входить в то, что нам предлагает Ветхий Завет.

Первая паремия [12] относит нас к самым "источникам": В начале сотвори Бог небо и землю. Мы слышали эти слова перед Рождеством, Богоявлением, в первый день Великого поста. Теперь почти Пасха. Мы вводимся всем строем богослужения в ее преддверие, и эти слова нам напоминают, что "Божественное могущество приближается через Воскресшего к каждой душе, Его жаждущей".

Во второй паремии [13] слышим: Светися, светися, Иерусалиме... Это говорил пророк Исаия, живший в VIII веке до Рождества Христова,— в то время, когда город разрушили халдеи, храм сожгли, жителей отвели в плен. Мы привыкли слышать в каноне преподобного Иоанна Дамаскина другое: "Светися, светися, новый Иерусалиме". Это относится не только к восстановленному позже городу, но больше — к новозаветной Церкви, которая соберет всех "от запада, и севера, и моря, и востока" [14], прошедших через тяжкие испытания и не потерявших веры и жажды покаяния. За несколько часов до торжественного пасхального богослужения мы слышим эти древние призывы, будто сдвигаем пласты времени, будто тает дальность расстояний, и единственное остается главным и вечным — славой и светом Иерусалима, старого города и Нового Царства Христова, еще на земле начавшегося. Этим единственным было, есть и будет Воскресение Христово!

Слушаем третью паремию [15] об установлении иудейской пасхи. Зачем нам теперь вспоминать о египетских казнях, о волнениях племен в связи с гибелью первенцев? Если мы увидим здесь не одни первообразы и исполнение предвозвещенного, но сможем вникнуть в смысл жертвы, то поймем непреложную истину: всякий грех не останется без наказания. Основную тяжесть его берет на Себя Господь, нам же оставляется выбор: или терпеливое несение посильного креста с надеждой на милость Божию, или горделивое упорство и отчуждение от Бога.

Меняются чтецы. Мы уже — в четвертой паремии [16] — слышим рассказ об Ионе, наивно пытавшемся улучшить свой жребий — не ходить в ненавистную Ниневию, город богатых, распутных хищников и обездоленных бродяг, город мерзких гадалок и отвратительных язычников. Это им идти и говорить о гневе Божием? А вдруг покаются?

Читают быстро, размышлять некогда, но ведь не первый раз мы слышим это, и потому вновь встает в памяти знакомая благодарность Богу, когда Иона осознал, что спасен от кита; его досада, что Бог все-таки пожалел покаявшихся; досада его от потери легкой тени от тыквы… Все подробности этой вставки в серьезные и строгие слова древних пророков, кажется, позволяют несколько отдохнуть вниманию. Но стоит вспомнить, что именно Иона, выброшенный на берег, стал первым изображением-символом Воскресения Христова,— и уже не будешь к этому повествованию относиться легко и менее серьезно, чем к другим.

Пятая паремия [17] напоминает известный вопрос Иисуса Навина: Наш ли еси, или от супостат наших? Здесь мы слышим о пасхе, только что отпразднованной перед мощными стенами Иерихона, о встрече с Архистратигом Силы Господней. Казалось бы, это надо читать в другое время. Какое отношение имеет это к нашей Пасхе? Оказывается, имеет. Здесь Церковь напоминает нам о явлении Силы Божией в лице Архистратига как предзнаменовании близости надежной защиты в предстоящей всегда — всем и каждому в отдельности (пока мы в пути) — битве с врагом спасения. Защита эта в лице Господа, победившего ад и смерть силою Крестных мук и Своего Воскресения.

Шестая паремия [18] — последняя, перед тем как начнется перекличка двух хоров и мощного чтеца, который приведет нас на берег Чермного моря, в стан тех, кому предстоит пройти его по вдруг оголившемуся дну. Сильный ветер, неожиданность совершающегося перед глазами, страх погони, гибель преследователей и, наконец, хвала Избавителю! Исход сынов Израилевых был прообразом Воскресения Христова. Уже не Моисей, а Господь ведет верных Своих по самым опасным и часто скользким путям, ободряя, вдохновляя, защищая их и в конце концов спасая Своей жертвенной любовью и Своим Воскресением.

Чтец читает нараспев: Поим Господеви… Голос его тонет в хоре священников в алтаре: "Славно бо прославися". Не успели они до конца допеть, как подхватывает клирос: "Славно бо прославися". Чтец читает стихи песни пророка Моисея, но хоть он и стоит близко, и читает громко, слова его тонут в перекличке хоров. Заканчивает он один. На весь храм гремит его голос, громкий, торжественный: "Славно бо прославися". Пел диакон, высокий, рыжеватый, имени его не знаю.

Седьмую паремию [19] вышел читать другой. Слова пророка Софонии: Потерпи Мене в день Воскресения уверяют, что всякое нечестие не избежит наказания, а благочестие получит заслуженную похвалу. Призыв к радости дойдет не только до дочерей Сиона и Иерусалима, но отзовется в каждой верующей душе-христианке, потому что сказано: воцарится Господь посреде тебе, то есть будет Господь царствовать среди близких Ему, и никто не причинит им никакого зла.

В следующей, восьмой, паремии [20] мы слышим о чуде воскресения мальчика, сына вдовицы, жившей в Сарепте Сидонской. К ней послан был пророк Илия, у нее он прожил время сильного голода, силой Божией умножая горсть муки и немного масла.

Пережили трудное время, выжили. И вот мальчик внезапно заболел и умер. Мать его приняла эту смерть как наказание за прежние грехи. Пророк жалел вдову, молился над умершим, и он ожил. Вспоминая это чудо перед Пасхой, мы понимаем, что ветхозаветные воскрешения, как и новозаветные (сына наинской вдовы и дочери Иаира [21]), только оттеняют, подчеркивают силу совершенно исключительного чуда — Воскресения Христова, которое по своим последствиям выше всех сравнений и чудес.

Девятая паремия [22] словами пророка Исаии говорит о радости: Да возрадуется душа моя о Господе. Обычно мы слышим эти слова, обращенные к архиереям, но сейчас они — для всех! И в конце: Якоже радуется жених о невесте, тако возрадуется Господь о тебе! Самый известный и большинству близкий образ горячей любви — юной, чистой, всего ждущей и надеющейся, любви юноши и девы — лишь слегка может напомнить ту любовь, которая душу христианскую делает невестой Христу. Свою любовь Он доказал смертью и воскресением. А душа? Если душа каждого — невеста Жениха Христа, то она свидетельствует свою любовь верностью и терпением. Путь души лежит через испытания и радость; а полнота радости возможна лишь в Царствии Божием.

Сменяется чтец, и мы слышим в десятой паремии [23] об испытании Авраама. Простые, спокойные строки Бытия повествуют лишь о сборах и путешествии к месту жертвоприношения. О них стоило бы подумать заранее, попробовать найти для себя уроки, но ведь всегда некогда. Сейчас же, слушая об Исааке, приносимом в жертву и чудом оставшемся жить, мы знаем, что он — прообраз Христа.

Но к этому моменту, мне кажется, самая подходящая мысль выражена апостолом Павлом в Посланиях к Римлянам [24] и Евреям [25]. Он говорил, что вера Авраама предполагала и возможность воскресения из мертвых. Бог может все, и потому можно решиться на все, не задавая себе ненужных вопросов и не терзая душу сомнениями.

И снова — в одиннадцатой паремии [26] — пророк Исаия, "ветхозаветный евангелист", который пророчествует о Христе, и слова его пророчества повторяет Господь в Евангелии [27]: Дух Господень на Мне, и силою этого Духа провозглашается лето Господне приятное. Иудеи имели в виду внешние блага, которыми отмечался всякий 50-й год, когда по закону Моисея рабов отпускали на волю, должникам прощали долги. Господь же говорил этими словами о Своем Царстве. Мы знаем, что через смерть Спасителя исполняется пророчество о радости верующих в Евангелие.

Строки "Царств четвертых"—паремия двенадцатая [28] — уводят нас к неведомому городу Соман (или Сонам), где жила на редкость внимательная и заботливая женщина. Она просила мужа сделать пристройку к дому, чтобы в ней было удобное помещение для пророка Елиссея, где он мог бы молиться и отдыхать, никем не стесняемый. Пророк был удивлен и хотел чем-то отблагодарить ее. Слуга подсказал: у нее нет сына. Пророк помолился и сказал соманитянке, что через год у нее родится сын. Так и было. И здесь, как и в Сарепте Сидонской, мальчик умирает и возвращается к жизни по молитве пророка.

И опять мы слышим о силе Божией, подготавливающей сознание к возможности чуда, хотя оно ни в коей мере не сравнимо с чудом Воскресения Господня.

В тринадцатой паремии [29] звучит скорбь плененных иудеев. Скорбь о своем храме, о тех, кто оставил веру отцов. Эта скорбь повторяется в веках и прообразует скорбь верных Христу в самый горестный для них момент — Его погребение, и в то же время она указывает на то, что все тучи исчезнут и мгла рассеется в лучах Воскресения.

В четырнадцатой паремии [30] пророк Иеремия говорит об установлении нового завета. Старый разрушен. Народ, отвергший своего Спасителя и Господа, отделился, выбрал себе участь оставленных. Новый народ Божий, христиане, от Бога получит новый дух, новое сердце. А мы — с каким живем? Несем ли мы миру дух Божий — дух мира, любви, благоволения? Святится ли нами имя Божие?

И, наконец, последняя, пятнадцатая, паремия [31], заканчивающаяся победной песнью трех отроков. И здесь плен, насилие. Вечная тьма. Здесь мы слышим такое понятное нам требование подчиниться "единственно верному" указанию и кланяться не раздумывая истукану. И те же "достоинства" доносчиков — зависть, ревность, хитрость, притворство, злоба. В пророчестве о всей мерзости человеческой — верность трех юношей. Верность бескорыстная, самоотверженная, жертвенная. Знали, что шли на смерть,— и шли, не желая изменить вере отцов. Опять мы встречаем образ-символ: молитва в огне. Молитва не о себе, не о спасении, молитва — славословие Бога. Эта молитва обнимает всю Вселенную, которую юноши как бы приглашают убедиться в чуде: нестерпимое пекло не жжет их. Так может быть лишь в одном случае — если Бог рядом. И вот Он тут. Новозаветная Церковь подхватила восторг юношей, включив этот образ в канон. Все службы обращаются к этому образу, но наиболее полно он предстает в Великую Субботу. Очень жаль, что мы не приучены улавливать логическую последовательность и радоваться смысловой красоте в строе нашего богослужения: "Господа пойте и превозносите во вся веки".

Чтец "велиим гласом" возглашает: "Благословите вся дела Господня...." Хор священнослужителей вторит: "Господа пойте и превозносите Его во веки". Клирос повторяет, усиливая ту же мелодию и те же слова. Величественная картина создается обращением к Ангелам, Небесам, Силам Господним, водам, солнцу, луне, звездам, дождю, росе, ветру, зною, снегу, молнии, облакам... "Да благословит земля!"... Кажется, все перечислили, но вот снова мысленно мы возвращаемся к горам и холмам, травам и источникам, морям и рекам, китам и всем тварям, в воде движущимся, к птицам, зверям, скоту... Окончив это перечисление, чтец обращается к "сынам человеческим". Среди них выделяются иереи Господни, те, кто признает себя рабами Господа. Обращение это объединяет живых и почивших, праведных, преподобных, смиренных сердцем и обычных "рабов Божиих", включая сюда Апостолов, пророков и мучеников. Всем звучит: "Благословим Отца, и Сына, и Святаго Духа...." Отец Глеб [32], покрасневший от усердия, заканчивает один: "Поющее и превозносяще во вся веки".

Малая ектения снимает напряжение, и вскоре вместо Трисвятого поют: "Елицы во Христа крестистеся…". Напоминает ли это (а должно напоминать, для того и уцелело в чине) о том, как усердно готовились весь Великий пост оглашенные к "просвещению", то есть к Таинству Крещения, как следил за этим местный епископ, или все ушло в прошлое?

Об этом читают Апостол [33], а в алтаре все служащие переоблачаются в белые ризы.

К Плащанице идет петь трио: "Воскресни, Боже…"... Выходит отец наместник с иконой Воскресения Христова и, стоя лицом к народу, трижды благословляет всех этой иконой.

Икона эта (точное название — "Сошествие во ад") сияет новым золотым фоном. Киноварь одежд вместе с охрами на фоне блестящего серебряного люрекса наместнического облачения как яркая вспышка жизни. Свет Христов проникает всюду, где о нем и не думают, он живит все, что тянется к Жизни. Только бы не противиться ему собственным равнодушием.

Ушли певцы за наместником, вышел отец Владимир читать Евангелие [34]. В вечер субботний... И почти тут же, как вздох: "Да молчит всякая плоть человеча...." Есть такие песнопения, которые навсегда связаны в памяти с единственной мелодией, другой не хочется. И вот теперь эта медленная, тихая и очень сосредоточенная мелодия ведет к Тому, Кто пришел "заклатися и датися в снедь верным". Молчанию, даже самому обыкновенному, надо еще учиться, а тем более — глубинному безмолвию, о котором мы почти не имеем понятия. В этот день надо особенно стараться молчать.

Длинная вереница служащих медленно выходит на амвон, спускается и опять поднимается на ступеньки, чтобы безмолвно поклониться Плащанице. В этот момент хочется вспомнить всех, кто рад был бы стоять здесь, но не может по болезни или другим обстоятельствам.

Литургия Василия Великого кончается. Честно говоря, хотелось бы совсем никаких "слов" не слушать, но не получается. Жаль, что не умеем мы готовиться к Пасхе. Не к разговению, а к празднику. В быту внимание рассеивается на пустяки, и потому из-за суетности многое — и часто самое существенное — теряется. В храме об этом, как правило, не говорят. Интересно: в древности в этот день уже не выходили из храма. Келарь давал каждому по куску хлеба, шесть штук фиников или смокв (теперь мы это знаем как инжир) и кружке кисловатого вина, по крепости равного нашему квасу.

Если всю Страстную Седмицу бывать в храме, стараясь внимательно вслушиваться во все службы, то вместе с ночной пасхальной заутреней и литургией можно ощутить полноту торжества. Если что-то пропустить, Пасха так уже не воспринимается. Конечно, может Бог дать радость великого праздника и независимо от усердия, как чаще бывало в детстве, но это скорее исключение, чем правило. Правило — труд постоянный, усердный, внимательный. Труд и понуждение себя на молитву. А пасхальное торжество — награда за труд. В какой мере проникает в душу эта радость — это как Бог даст. Хоть в какой-то мере, да даст по милости Своей.

Немного передохнув, идем опять в Лавру. Странной пустотой встречает она. Это очень беспокоит. Может быть, электрички мудрят?

В Трапезной церкви чернеют отдельные фигуры, в Успенском кто-то читает Деяния так, что сомневаешься: сам-то он слышит ли, что читает? Ни слова не понять. Идем в Покровский храм. Странно, но факт: читают не Деяния, а Послания. Храм почти пуст. Усаживаемся поближе к окошку. В углах копошатся старушки. Еще стоят аналои. Несколько священников терпеливо слушают каждого, кто подошел. Говори сколько надо. Слава Богу, здесь причащение в Святую ночь не рассматривается как чуждое восприятию праздника. Пробило десять часов. Ушли священники. В храме почти так же пусто. Около одиннадцати часов в Лавру повалил народ. В окно видно, как черные ручейки разливаются по всей территории, люди спешат туда, где кому по душе. Да, отменили несколько электричек.

Храм сразу заполнился. В такой праздник храмы, соборы, обители должны быть полными. Мы миром Господу молимся. И пусть мы не знаем друг друга, но важно чувствовать, что сейчас нас собрала Пасха и объединила любовь к Лавре преподобного Сергия. Не раз замечено, что основная масса богомольцев — приезжие. Вот и ребята засверкали белыми рубашками: это пробирается наверх хор. Выходят на амвон священники, читают канон. Какие здесь ирмосы, тропари!..

Неподготовленному вниманию трудно все охватить. Не случайно сказал поэт:

Мы в небе скоро устаем,—
И не дано ничтожной пыли
Дышать божественным огнем [35].

Устаем больше оттого, что живем другим. Адано или нет? Или кому как? Дано как возможность, и иногда этот огонь касается души, и она это знает, только не все о том говорят.

Ирмосы повторяют в конце каждой песни канона. Наверное, от регента зависит усиление некоторых слов, подводящих черту, и тогда особенно убедительно звучит: "воскреснут мертвии и востанут сущии во гробех, и вси земнороднии возра-а-дуют-ся!". И особенно любимое: "Не рыдай Мне, Мати...." В этот миг, кажется, оживают и объединяются усилия всех, кто участвовал в создании этого торжества — строил храмы, писал музыку, служил, украшал, берёг, передавал в род и потомство свою любовь к храмовому богослужению. Всех не перечислить. Конечно, все эти усилия соединил Господь, и Он создал Церковь Вселенскую и каждую в отдельности — тоже. Мы как-то мало об этом думаем, мало ценим, благодарим, а потому и мало радуемся.

Окончили канон, унесли в алтарь маленькую Плащаницу. Стали собираться на крестный ход. Ждем звона. Очень люблю это весеннее время: уже темно, прохладно. От земли поднимается особый запах пробуждающейся жизни. Первый полуночный звон, в который вливается и гомон разбуженных грачей. Звон поплыл над темными коробками дальних новостроек, над полями, речушками, перелесками. Около всех храмов движение. Белеет Успенский собор мощными своими стенами. Сейчас двинутся крестные ходы из всех храмов, замелькают маленькие огоньки свечек, поплывут над толпой цветные огоньки в высоких фонарях. Мы все смотрим в окна. Внизу крестный ход Покровского храма. Вышло духовенство, хор. Совсем скоро у дверей услышим: "Воскресение Твое, Христе Спасе...." В этот момент святое не только святым. И нам, грешным, даже без особых чудесных переживаний, дорого и то, что доступно зрению, слуху, памяти. Слава Богу, что все это есть на земле, на нашей земле, в наше время и мы можем стоять и хотя бы просто слушать первую пасхальную заутреню и литургию. Вспыхивает в храме "Х В", зажигается все, что есть. Крестный ход в притворе, и вот уже около ажурных закрытых створок: "Слава Святей, и Единосущней, и Животворящей, и Нераздельней Троице...." После "Аминь" хор грянул: "Христос воскресе...." Поют все. "Да воскреснет Бог..." — поют громко, бодро, весело, быстро. Вздыхают старушки: "Слава Богу, дожили, дождались...." Все в храме, все вместе, все рядом — духовенство, народ, хор.

Ектения и сразу канон Пасхи. Особенно люблю , когда поют: "Предварившия утро яже о Марии..." и усиливают: "яко воста Господь, умертвивый смерть…". Все так быстро, думать некогда. Уже поют "Воскресение Христово видевше...." Нельзя не вспомнить тут преподобного Симеона Нового Богослова, спрашивающего каждого: правду ли мы говорим, что видели Воскресение Христа духом своим? И тут же такое утешительное: "се бо прииде Крестом радость всему миру...."

Хочется всем радости, без креста она не бывает — настоящая, способная исцелить все раны. И это общий закон для всех, тем более что первым здесь был Господь!

Кончается канон обращением Архангела к Богоматери: "Чистая Дево, радуйся…". Ее радость не отделена от радости всей Церкви, ведь мы слышим и для себя: "людие, веселитеся!".

Ексапостиларий в общее мажорное звучание включает минор, который смысловым акцентом удивительно подчеркивает неизбежно бодрое уверение: "Пасха нетления, мира Спасение". Стихиры Пасхи с громогласным "Да воскреснет Бог…" отгоняют дремоту, которая несколько туманит сознание. В храме душновато. Скоро будут читать "Огласительное слово" святителя Иоанна Златоуста. Если вспомнить, что его слова шли к нам шестнадцать веков, то раздвигается мир и понятие, всех единящее,— Церковь! Для себя отмечаю: "никтоже да плачет прегрешений...", и еще мне очень нравится: "вси насладитеся пира веры". Вроде бы — где этот пир и кто нас звал на него? Но пир веры — не пир разговенья. Пример тому — рассказ о древнем старце, пришедшем с послушником в обитель на празднование Пасхи. После службы пустынник направился в свое уединение, благословив послушнику братское утешение на трапезе. Послушник напомнил, что в их келии ничего нет, только сухари, а ведь Пасха. На это авва сказал: "Поверь мне, чадо, что они ничего не отнимут у меня", то есть отсутствие разговенья для него ничего не значит.

Пропели "Славу", тропарь Златоусту и веселые пасхальные часы. В алтаре все переоблачились и начали первую пасхальную литургию. Кажется, что вся она состоит из бесконечного повторения: "Христос воскресе…", но нет, все по чину: и стихи, и антифоны, только вместо Трисвятого"Елицы во Христа...."

Прокимен 8-го гласа "Сей день..." звучит у ребят так, будто нет у храма стен и сводов, будто мир должен услышать и возрадоваться. Прочитали Апостол, вышли читать Евангелие. Раньше читали на нескольких языках. Не все понятно, но интересно. Напоминало о том, что всему миру (на всех языках, разумеется) проповедуется весть о Воскресении Христовом. Сейчас стали читать фрагменты первой главы Евангелия от Иоанна только на греческом, славянском и русском.

Медленно и спокойно в притихшем храме звучит Херувимская. Совсем скоро все пропоют Символ веры, "Тебе поем.…" и вместо "Достойно… ""Ангел вопияше…". "Отче наш" — и в алтаре причащаются. Народу вышли читать патриаршее послание. "Со страхом Божиим…" — и всем исповедавшимся дозволено причаститься. Слава Богу, что здесь не препятствуют сознавать причащение центром, смыслом и главной ценностью богослужения. Слава Богу, что большинство молящихся при сознании своего недостоинства видят в Таинстве Евхаристии Источник Жизни. Причастников много, причащают из трех Чаш под пение "Христос воскресе…". Окончив, владыка Филарет [36] на солее окропляет артос, говорит краткое слово приветствия, благословляет всех крестом. Священники дают крест, хор поет стихиры Пасхи, народ движется к выходу. Не хочется ни разговенья, ни разговоров. Прилечь бы... и побыть в тишине, помолчать. Не получается ни того, ни другого. Слава Богу за то, что главное было — мы встретили Пасху в Лавре.

"Слава долготерпению Твоему, Господи!" Это великопостное обращение, но Пасха и Великий пост, по существу нераздельны. И жизнь — тоже пост с искорками пасхальной радости или хотя бы предощущением ее. И за все — слава Богу!

Г.А. Пыльнева


1. В 1994 году (с 30.11.1988) наместником Лавры был архимандрит Феогност (Гузиков). См. примеч. № 57.
2. "Разрешение на вся" — разрешение вкушать скоромную пищу.
3. Кассия, инокиня (IX век), греческая монахиня, составительница церковных песнопений, вошедших в богослужебный обиход Восточной Церкви.
4. Утреня Великой Субботы. Ирмос 6-й песни канона.
5. Там же. Песнь 6, тропарь 3.
6. См.: Киприан, иеромонах. "Не рыдай Мене, Мати" (Пятница) // Взгляните на лилии полевые. Курс лекций по литургическому богословию. Макариев-Решемский монастырь, 1999. (Свет православия; Вып. 46). С. 145–162. Киприан (Керн; 1899–1960), архимандрит, доктор церковных наук, профессор Православного Богословского института в Париже. Окончил юридический и богословский факультеты Белградского университета. Принял монашество и иерейский сан в 1927. Преподавал в Битольской Семинарии (Сербия). Начальник Русской миссии в Иерусалиме (1928–1930). Затем преподавал в Парижской Свято-Сергиевской ДА патрологию, литургику, пастырское богословие, греческий язык. Инициатор "Литургических съездов" — международных конференций по проблемам литургики при Богословском институте. С 1940 настоятель православного храма в Кламаре близ Парижа. Инспектор Свято-Сергиевского богословского института (1944–1947). Скончался в Париже. Автор многих статей, книг, научных трудов, среди которых: "Крины молитвенные", "Отец Антонин Капустин", "Ангелы, иночество, человечество", "Евхаристия", "Антропология святого Григория Паламы", "Православное пастырское служение", "Les traductions russes des textes patristiques", "Из неизданных писем К. Леонтьева", "Памяти архимандрита Антонина Капустина", "Золотой век святоотеческой письменности", "Патрология: Лекции. Ч. 1", "Литургика: Гимнография и эортология".
7. Иез. 37, 1–14.— Ред.
8. 1 Кор. 5, 6–8.— Ред.
9. См.: Евр. 12, 4.— Ред.
10.  Шмеман А., протоиерей. Введение в литургическое богословие. М., 1996. 247 с.
11. Мф. 27, 62–66.— Ред.
12. Быт. 1, 1–13.— Ред.
13. Ис. 60, 1–16.— Ред.
14.  Пасхальный канон. Песнь 8, тропарь 2.
15.  Исх. 12, 1–11.— Ред.
16. Иона 1, 1–16; 2, 1–3, 4–11; 3, 1–10; 4, 1–11.— Ред.
17. Нав. 5, 1–15.— Ред.
18. Исх. 13, 20–22; 14,1–32; 15, 1–19.— Ред.
19. Соф. 3, 8–15.— Ред.
20. 3 Цар. 17, 8–23.— Ред.
21. См.: Лк. 7, 12–15; Мк. 5, 22–42.— Ред.
22. Ис. 61, 10–11; 62, 1–5.— Ред.
23. Быт. 22, 1–18.— Ред.
24. Рим. 4, 17.— Ред.
25. Евр. 11, 19.— Ред.
26. Ис. 61, 1–9.— Ред.
27. Лк. 4, 18, 19.— Ред.
28. 4 Цар. 4, 8–37.— Ред.
29. Ис. 63, 11–19; 64, 1–5.— Ред.
30.  Иер. 31, 31–34.— Ред.
31. Дан. 3, 1–88.— Ред.
32. Глеб (Кожевников; р. в 1961), игумен. Окончил МДС и Академию и одновременно регентский класс при МДА. С 1986 по 1989 исполнял обязанности экскурсовода Церковно-Археологического кабинета. В 1987 принял монашеский постриг. В 1988 рукоположен в сан иеродиакона и вскоре — в сан иеромонаха. В 1990 утвержден в должности преподавателя МДАиС и назначен заведующим Регентской школы при МДА. В 1991 освобожден от работы в Духовных школах в связи с переходом в число братии Троице-Сергиевой Лавры и назначен канонархом и регентом знаменного хора (Троицкий собор). В 1994 зачислен в корпорацию Московских Духовных школ. В 1998–2000 — заместитель ректора по административно-хозяйственной работе, преподаватель церковного пения в МДС.
33. Рим. 6, 3–11.— Ред.
34. Мф. 28, 1–20.— Ред.
35. Тютчев Ф. Проблеск (1825) // Сочинения: В 2 т. М., 1980. Т. 1. С. 47.
36. Ректор МДА (1990–1995) епископ Филарет (Карагодин). См. примеч. № 56.