1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Отец

Печать

Written by Священник Алексий Агапов

При встрече с о. А. я всегда прихожу в состояние какой-то почти сыновней радости. Его взрослые сыновья - тоже священники. Такая мощная плеяда. Люблю с этим батюшкой здороваться. Он всегда спрашивает, как у меня дела, очень ласково и искренне улыбается. А сегодня спросил: "Это у тебя отец умер?" Я говорю: у меня – да, умер, только уже 9 лет назад. Батюшкин вопрос опять ярко напомнил те события. Спасибо ему за это.

ОтецОтец всю жизнь был некрещеным. Дед - который пережил отца - жил убежденным коммунистом и говорил детям (уже не просто взрослым, а пожилым!), опасаясь "моды на веру": "Не вздумайте креститься! Ох, если узнаю!.." Что поделать - издержки воспитания, осколки убеждений...

На заре своего воцерковления, в первые университетские летние каникулы я решил отправиться в Киево-Печерскую Лавру. Жил там недели полторы, практически не покидая ближних пещер. Сидел день-деньской на послушании при мощах святой праведной княжны Иулиании Ольшанской. Ах, сколько тихой радости принесли мне эти дни! И воспоминание о них светло необычайно! После закрытия пещеры для посещения - уборка и целование всех-всех святых мощей. Особенно (почему-то) запомнился прп. Агапит врач безмездный. Отроки-паломники таскали из монастырского сада груши. Как так, до Яблочного Спаса??? - А то ж груши!. И благословляли незаконно собранный урожай двумя руками, по-архиерейски. "Как молоды мы были", как глупо готовы были соблазниться обо всех и за вся! Хорошо бы, если б мои тогдашие "жуткие смущения" Господь приравнял к озорному и невинному ребячеству тех мальчишек, которые очень любили работать в монастыре, вообще любили Лавру и монахов.
Обратный билет заранее я не покупал. Выяснилось, что зря. Билетов до Москвы не оказалось на всю ближайшую неделю (конец августа). И как-то я тогда нашелся - взял и в тайне от родителей (они бы с ума от волнения сошли!) махнул через Питер. А уже оттуда - без ночевой - в Москву.
Соответственно, попаломничал и в Питере. Александро-Невская Лавра. На кладбище встретил двух женщин - старенькую и молодую. Последняя оказалась одной из "матушек" из самого сердца Московской семинарии - повар семинарской трапезной, жрица утехи желудка! Они тут же погрузили меня в мир загадочных историй про бесноватых, ядущих колбасу в 5 утра, про то, кто и где тут похоронен (на кладбище Лавры)... Мой юный мозг совсем даже и не захлебнулся в этом информационном коктейле. Напротив, я был вполне расположен к общению. Слушал их и рассказывал свое (уж чем был богат)). Одним словом, матушки обещали мне незабываемый паломнический день. И я решил не расставаться с ними до вечера. Меня накормили из рюкзачных запасов, а после повели по святыням. Не уверен, что помню все. Но: были на Карповке, были на Смоленском кладбище - в храме и в часовне. Собственно, ради последнего места я это все и рассказываю здесь.
В часовне отстоял панихиду блж. Ксении (которая и тогда больше напоминала молебен). После мои провожатые вытащили меня на воздух и показали желобок с насыпанной землей и торчащими из нее свечками. Туда, говорят, записку пиши. С самым заветным желанием! Ксеньюшка исполнит. Смотрю, и все так делают. Молодая работница священной кухни сама сказала, пишет здесь всегда о том, чтобы найти жениха - будущего батюшку. Я задумался. Чего же я хочу? Сразу решил, что никому не расскажу... но чего пожелать?
Как бережно и внимательно наводил меня Господь на те мысли! Или просто я тогда был куда внимательнее, чем теперь... А вернее всего, сейчас это водительство тоже есть, да вот жаль - привыкаешь к нему, потому не всегда замечаешь и не так радуешься и дивишься. Вроде бы - как должное.
Мысль о родителях была трудной, горькой. Оба - и отец, и мать - не крещены. Я стоял перед часовней и думал о них. Мысль проворачивалась с трудом, со смущением. Они - очень хорошие и очень настоящие. В них я видел и продолжаю видеть по сей день истинный образец супружеской и родительской любви. Добрые, честные, совестливые; [отец на своем предприятии был председателем комиссии по приватизации и не понимал - не желал понимать, что приватизация не для того затеяна, чтобы всем сотрудникам хозяевами стать; добивался справедливости, бился с начальниками, которые как раз имели все карты на руках - а может, и его в долю звали? - ...в общем, когда он умер, они вздохнули с облегчением; но на похоронах говорили именно о том, что он достоин уважения этим своим для-них-неудобством]... да, так вот, родители... настоящие друзья многим, друзья нам - детям; ничего не желающие для себя (не умеющие для себя просить и добиваться)... Все отлично, почти по-христиански... Но в этой благостной атмосфере просто... не случилось места Богу. Как быть? Как может так случиться, что в стройную систему их жизни вдруг впишется вера?
И я услышал ответ, которого испугался - так ясно, просто и твердо он прозвучал: через болезнь. Я тогда сказал (как бы зажмурившись, чтобы этой мысли не увидеть): Господи, твори, как Сам знаешь.
И написал записку: "Святая Ксения! Помоги, чтобы мои родители пришли к вере".

Прошло года два. Наша старинная знакомая, москвичка, очень компанейская, веселая и искренняя. Много нам помогала. Она никогда не скрывала, что верует. Ходит раза два-четыре в год в храм, подает записки; редко, но причащается. Она и уговорила креститься сперва маму. Крещение, увы, не означало для мамы реального начала духовной жизни, начала молитвы. Но - хоть так, пусть, решил я. От меня-то все равно не зависело ничего. (Уж я-то бы взялся серьезнее! вопрос только: а был бы успех?)
Уже после окончания моей учебы отец заболел. Периодические сильные боли в животе.
Я женился. Родители были несказанно рады: ведь сын мог стать монахом, а это было бы для них абсурдно и печально. Отец в день нашего венчания был весел, но явно не здоров: он похудел, осунулся.
Через месяц после нашей свадьбы - диагноз: бескаменный холецистит. "Будем резать, - сказал врач. - Зачем вам неработающий желчный пузырь?" И вырезал. Якобы. Мама позвала меня помочь: дать обычный магарыч - коньяк и конфеты. Врач был бодр и оживлен. Принял с благодарностью. Я вышел в коридор и успокаивал в который раз всплакнувшую маму. Бодрый доктор выглянул и зачем-то позвал нас в кабинет. "Вот желчный вашего мужа. Видите, какие камни?! Так что мы ему помогли, теперь он поправится!" -"Спасибо большое!.. Постойте... Так ведь у него же бескаменный холецистит был. Откуда же камни??" - "Какое - бескаменный!! Видите? Воот они, голубчики, камушки!.. Так что не волнуйтесь, идите себе домой".
После непродолжительной ремиссии (видимо, повлияла больничная диета, режим) приступы возобновились. Отец (он не привык иметь дела с врачами и вечно оттягивал всяческие обследования) забеспокоился: он ничего не мог понять. Почему опять болит? Что болит? Та же знакомая, тетя Зина уговорила креститься и его. Наконец-то! Правда, радость моя была серьезно омрачена: уговоры были в духе "на всякий случай, для здоровья". И результат для ума и души - соответствующий - ноль. Как я узнал позже, тетя Зина повезла его "к сильным врачам", которые пользовали и ее (о обывательская простота!), которые водили по нём рамками, щелкали по компьютеру и искали нарушения в биополе. Эти же "сильные врачи" подарили (входит в стоимость диагностики!) молитвослов - наш, обычный, краткий. Велели читать "Отче наш". Сказали: "О да, вы серьезно больны! Но за вас кто-то сильно молится (это все так раздумчиво, аналитически - типа, не даром деньги плотите!). Да, за вас кто-то молится... Кто бы это?.. М?.. Кто.. бы.. это?.. Сейчас посмооотрим... Тээк..." Отец и говорит: "Ну не знаю... да вот сын у меня собирается в священники, вроде..." У сильных врачей - камень с души: ну конечно, кричат! "Вот и мы видим (тут у нас на экранчике)! Конечно, это он! Сын и есть, а то кто же еще?!." Короче, если бы отец не был уверенным скептиком насчет религии - задурили бы ему голову совсем, незнамо куда бы забрел под их славным руководством. А так - ну читал молитвы про себя (иногда, на всякий случай). И все. Больше знать их не захотел.
Раз всучил-таки я ему Евангелие. Отец - системный человек, основательный - тут же взял лист бумаги и стал записывать "древо" - кто кого родил, по Матфею. За этим занятием незаметно задремал. Это была его единственная встреча с библейским текстом.
Зато ведь я получил долгожданную возможность церковного поминовения! И пользовался ею. Хотя каялся не раз: молиться бывало тяжко, как бы через силу родителей поминал. Было горько, что и после крещения они продолжали дискуссию как совершенно сторонние Церкви люди. (Я, впрочем, тоже был ох как хорош! В общем-то, по большому счету, делом и словом мешал им, как мог, поверить в серьезность того, что относится к Церкви. Да и нет пророка в своем отечестве.)
Через 3 месяца после удаления пузыря отцу поставили диагноз (только в Москве и сумели! Поди ж ты!): рак слепой кишки. Стал понятен наигранный энтузиазм врача с желчными камушками нам напоказ: вскрыли - увидели - сказали "ой" - и зашили. И молчок.

Мы не сказали отцу настоящий диагноз. Так и не решились. Потом сам уж догадался, конечно. Но как бы одной половиной себя. Глазами догадался: в них появилось смертное томление, так и осталось на весь последний год. Предмет истории не признает сослагательного наклонения. Так что не знаю, правильно ли это было - что не сказали открытым текстом. Да, в общем случае, рассуждая абстрактно - говорить надо. Но тут... - как уж было, так и было. Полипы. Надо их удалять. Пробная операция. Вскрытие показало: безнадежно, метастазы и в печени, и везде. Это был ужас. Все вокруг нас верующие - друзья, священники, монахи - молились днем и ночью. Молилась изо всех сил (наконец-то!) мама. Я был уверен, что чудо случится так: операция пройдет успешно, опухоль удалят, отец поправится.
Приехал узнавать о результатах позже мамы. На ней лица не было. Слабая и убитая горем. Откуда она взяла силы не разреветься, когда зашла в палату? А где брала их потом еще год?
Мы с женой уехали к месту моей службы, далеко от дома. Приехали только, когда позвонил дядя - военный врач и сказал, что, похоже, пора ехать отца провожать.
Он слабел стремительно. Сперва рос живот - как там называется, когда в брюшине скапливается вода? Потом живот высох и втянулся. Потом отец высох весь.
Разговоры о том, чтобы позвать священника, натыкались на его твердое упрямое "нет".

В тот вечер был его последний выход из дома. Надо было перегнать машину со двора в гараж: отец понимал, что стремительно теряет силы. Меня вдруг толкнуло опять затеять разговор о Причастии. Я чувствовал, что иду по минному полю, что следующей попытки не будет - отец, казалось, приготовился окончательно захлопнуться от этих разговоров. Отвечал отрывисто, раздраженно. Я молился и продолжал убеждать.
"Ты понимаешь, я сейчас болен? Мне ни до чего! Я читаю те молитвы - и достаточно, не надо ко мне приставать. Сперва вылечусь - тогда и поговорим".
Я ответил примерно вот: "Понимаю. Я не должен спекулировать на твоей болезни, чтобы притянуть к Причастию. Но и ты не должен спекулировать ею! Речь идет о том, что важнее твоей болезни. Христос знал, насколько это важно, когда совершил таинство. Это не свечки, не иконы, не святая вода - не такое, без чего при необходимости христианин мог бы без труда обойтись. Это совсем не обряд или один из обрядов. Это настолько серьезно, что Христос, Которому было совсем Ни До Чего в ту ночь, все же подал ученикам хлеб и вино - Свои Тело и Кровь. Знамение Своей скорой смерти. И победы над нею... Без причастия нам не обойтись. И все наши молитвы - и те, что ты читаешь - на самом деле об этом".
Потом я замолчал - как на минном поле ночью. Отец тоже молчал.
Мы вернулись домой. В автобусе отца окликнул сотрудник. "Как ты?" - "Нормально. Вот приболел что-то, но лечусь, скоро выйду на работу - поговорим тогда".
Через несколько дней мама сказала: "Ты как, священника-то позвал или нет?" - "Да не знаю, как папа..." - "Он вроде настроился..."
Я пригласил того же батюшку, отца Н., что крестил папу год назад - как раз в том храме, где волей Божией сейчас служу я.
Священник долго беседовал с ним в спальне, за закрытой дверью. Причастил - и тихо ушел.
Мы заглянули в комнату. Мама встревожилась: "Ты что плачешь?! Что случилось??" - "Не пойму ничего..." - и улыбается, так растерянно. "Вроде бы ничего особенного не произошло. А в то же время такая радость... как праздник в детстве!" Пап, - говорю, - это твоя Пасха!
Он с тех пор Причастия ждал-ждал. И, замечая, что в некоторых суждениях (по большей мере житейских) с тем батюшкой расходится, как-то правильно и спокойно к этому относился. И благодарил меня.

<Здесь - место, которое я не заполню подробным текстом. Просто - для памяти. Ох, как стыдно, как мало времени уделил отцу; как "не мог же я все время только о его болезни и думать" - и развлекался, полагая своей плотью - не умом же! - что он никогда не уйдет, что я успею с ним наговориться. А той ночью, которая оказалась последней - ну конечно: если б знать! - не усидел рядом с ним, уснул>

Последний раз отец причастился в субботу, а в воскресенье уже не мог глотать ни пищу, ни воду. После субботнего причастия спросил: "Как думаешь, выберусь я?" Я ответил: "Твоя игра теперь не сможет кончиться проигрышем. Либо ты выздоровеешь - и прославишь Бога, либо умрешь - и будешь со Христом, Который твою смерть уже победил". По-моему, этот неказистый ответ его устроил.
В понедельник под утро он выкрикнул мое имя, а когда я, проснувшись, подошел, он уже не мог говорить. Скоро отключились, перестали фокусироваться глаза. Он все утро лежал и ждал, пока мы простимся с ним. А мы бестолково молчали, говорили друг с другом... Не помню, может, я и выдыхал пару раз какую-нибудь молитву... Кажется, в основном молился про себя. Если не видишь осмысленного взгляда, трудно предположить (с непривычки), что умирающий тебя слышит и понимает. Хорошо хотя бы, что я сидел рядом, когда мама вдруг подошла к постели и говорит: "Милый, ты хоть слышишь нас сейчас, скажи?" И тогда отец еле-еле прошевелил губами: слышу. Я спохватился и стал говорить. Ну, что стал говорить? Не очень помню. Просил молиться Богу, потерпеть, просил от нас прощения. Папа еще раз шевельнул губами: "прощаю"? или "простите"? И его не стало.
Отпевал тот же самый батюшка. В том же самом храме. Мне не нравилось, как поет тамошний хор. Поэтому я просил, чтобы мне все петь и читать самому. Священник благословил. Помню первые слова его проповеди на отпевании: "Вот, скончался праведник..."

Священник Алексий Агапов