1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Возвращение красоты. Возрождение

Печать

Written by Священник Димитрий Шишкин

…Я хочу предложить Вам несколько автобиографических рассказов,  объединенных общим названием: "Возвращение Красоты". Это повествование о том, как в человеческую жизнь возвращается духовная Красота, та Красота, без которой само существование оказывается бессмысленным и пустым…

Крымская земля… Колыбель православной Руси! С детства ты пленила меня своей неразгаданностью. Словно там – за пределом моей маленькой памяти осталась какая-то тайна… прерванный разговор… И в тишине, затопившей безвременьем дýши, сохранилось лишь тонкое, едва уловимое благоухание запрещенной, отвергнутой КРАСОТЫ…

Первое знакомство

sv-uspenski_monastyr5mВ тот день мы впервые всей семьей отправились в Бахчисарай, намереваясь посетить и его замечательные окрестности. День был великолепный. Я, – тогда, шестилетний мальчик, лишенный даже представления о Творце, – преисполнен был самым непосредственным, пылким восторгом познания Его мира. Небо, деревья, цветы, щебетание птиц и порхание бабочек – все доставляло мне радость и вовлекало в какой-то всеобщий - как  мне казалось - ликующий хоровод.

Древний полуразрушенный монастырь с высеченными в толще скалы кельями, со стершимися ступенями и гулким пещерным храмом, – произвел на меня впечатление небывалое, отличное от всего и - может быть, впервые –  над - мирное. Я чувствовал, что за всей этой живописной, торжественной красотой стоит, осеняя ее, иная, незримая, но явственная, глубокая КРАСОТА. Никто не говорил мне о Ней раньше, и потому открытие мое было тем более потрясающим в своей  новизне.

С этого дня я, сначала интуитивно, а затем все более сознательно стал искать повсюду, ловить душой отголоски этой взволновавшей меня, таинственной КРАСОТЫ.

Прошло шестнадцать лет, и обстоятельства снова привели меня в бахчисарайский Свято-Успенский скит. Но на этот раз я уже ждал этой встречи, искал ее сокрушенным сердцем,  и имя Красоты было у меня на устах. Я знал, что имя это – Божественная благодать!

Заселение

sv-uspenski_monastyr7mВторого февраля 1993 года, ближе к вечеру, прокладывая путь по девственно-чистому снегу, к бывшему настоятельскому дому, подъехал «УАЗик» армейского образца. Кроме водителя и благочинного Бахчисарайского района о. Сергия, в автомобиле  находились мы – «Оптинская братия», как нас в шутку тогда называли. «Мы» - это Максим Доронин, Павел Ищук и я, Ваш покорный слуга. В последний момент к нам в Бахчисарае присоединился еще паренек из Черноморска -  Женя Кияев. «Оптинской братией»  нас именовали вот почему: Меньше, чем за месяц до этого дня, а именно 12-го января, мы втроем покинули с рекомендательными письмами стены благословенной Оптиной Пустыни. Дело в том, что гостиница Иоанно-Предтеченского скита, где мы обитали, должна была подвергнуться реконструкции и большая часть ее насельников была распущена по домам. Я провел в монастыре четыре месяца, выполняя различные послушания, но оставаясь, по сути, только паломником. Таким же было положение Максима и Павла. Интересно, что с Пашкой мы в юности «гоняли в футбол» на одном поле, но познакомились и стали общаться только в Оптиной Пустыни. Максим же родом был из Чечни, но семья его, предуведомленная чудесно Иоанном Журавским, успела еще до начала войны переселиться в город Чернь Тульской области. Наслушавшись рассказов про Крым, по оставлении монастыря, Максим изъявил желание отправиться с нами.

Так мы втроем и прибыли на прием к архиепископу Симферопольскому и Крымскому Лазарю. Вид у нас был одинаково затрапезный: старенькие фуфайки, подвязанные обрывками бельевой веревки; стоптанные «кирзаки», косматые бороденки – ну, ни дать, ни взять – бродяги с большой дороги. Впрочем, владыка принял нас довольно радушно и поначалу определил в Свято-Климентский монастырь. Лишь потом, когда улажены были некоторые формальности, связанные с передачей Свято-Успенского бахчисарайского скита Церкви, последовало благословение перебраться нам в бывший настоятельский дом.

Итак, в сумерках мы сгрузили торопливо матрасы, нехитрые наши пожитки прямо на снег и попрощались с отцом Сергием. Кажется, автомобиль имел какие-то неполадки и потому водитель спешил засветло спуститься по заснеженной, скользкой дороге. Пока мы прощались, Павел отправился в дом переговорить с хозяйкой, которая еще не успела выехать и должна была ввести нас в круг бытовых повседневных забот. И вот «УАЗик» наш укатил, а Пашка возвращается озадаченный и объявляет, что дом заперт, а на стук никто не отвечает. Мы посмотрели все на трубу – дыма нет. Значит, хозяйка ушла давно и неизвестно, когда вернется. Вот так история. Что же делать?

Мы обошли дом, и оказалось, что «парадная» дверь со стороны сада открыта. За ней был темный, заваленный всякой рухлядью, коридор, а от него вправо отходила холодная грязная комната с земляным полом, совершенно непригодная для жилья. Налево от того же коридора располагалась другая комнатушка: поменьше и тоже холодная – потому, что эта часть дома вообще не отапливалась, – но зато с полами и даже как будто сухая. Мы быстро повытаскивали из нее в коридор весь хлам, освободили, вымели каким-то огрызком веника и затащили внутрь наши матрасы и сумки. Преимущество этой комнаты было еще и в том, что она имела дверь, правда, рассохшуюся и закрывающуюся с трудом. Но главным приобретением оказалась большая электрическая плитка, найденная на полу. Поскольку, лампочек нигде не было, то единственным способом проверить наличие тока в сети оставалось – воткнуть оголенные концы провода печки в розетку. И вот мы провели этот рискованный эксперимент. В первый момент – ничего, замыкания нет (уже хорошо). Ждем, что дальше. И вдруг – вот так радость! – печка наша начинает нагреваться…

Воистину, как мало иногда бывает нужно для счастья! Мгновенно мы почувствовали себя уютно, как дома. За окном быстро темнело, а мы, устроившись на матрасах, ужинали с большим аппетитом и обсуждали оживленно перипетии минувшего дня.

Засыпая, я думал о том, какое необыкновенное знаменательное событие сегодня произошло. После семидесяти лет запустения возобновляется монастырская жизнь! И радостно и страшно мне было об этом думать. Я понимал, что бесы ополчатся против нашего начинания; понимал – и ожидал всевозможных искушений, ужасных снов, коварных наветов и козней – чего угодно, но как водится, совсем не того, что позже произошло в действительности.… И все-таки он настал – этот первый день неизбежного и светлого возрождения православной святыни на Крымской земле:  Свято-Успенского монастыря!

Первые сомнения

sv-uspenski_monastyr8mНаутро хозяйка так и не появилась, равно как и к обеду, и я, спустившись в город, взял благословение у о. Сергия съездить домой в Симферополь.

Уже на следующий день, ближе к обеду я возвращался обратно. Автобус развернулся на «пятачке» возле «Школы мастеров». Я вышел и вдруг увидел… всю мою «братию» с какими-то корзинами, сумками в руках.

- Не понял. Куда это вы? – удивился я.

- Всё, – отвечают. – Выселили нас со скита, идем на вокзал.

- Как? Что такое?!

- Да шутим, шутим… Наивный ты, парень. В магазин за покупками спускались, теперь обратно идем…

Автобусы тогда до Староселья уже не ходили из-за проблем с горючим, и весь путь от монастыря до магазина или до Свято-Никольского храма, где находился наш «штаб», приходилось совершать пешком. Я взял какую-то сумку с продуктами, и мы пошли, не торопясь, в монастырь, разговаривая на ходу.

Уже возле Староселья перед нами замаячили в отдалении две фигуры. Одна была в розовом плаще и Паша, едва завидев ее, пошутил: «О, моя жена! Она такой же плащ носила…» Надо сказать, что Паша действительно был женат и даже имел ребенка, но брак этот (гражданский) распался. Каково же было наше удивление, когда фигуры, свернув, стали уже прямо подниматься к монастырю.

-  Вы не в монастырь случайно идете?

- Да, в монастырь и даже не случайно.

Как… – продолжала она, оглядывая нас, – А разве… разве он действующий?

Теперь -  да.

Девушки изумленно переглянулись.

 А нам сказали: тут развалины одни. Мы с экскурсией были в Ханском дворце, ну и решили пройтись. А тут – вы… Дело в том, что мы верующие - паломницы из Одессы…

Конечно, мы пригласили девушек после осмотра пещер зайти к нам в настоятельский дом на чай. Между тем, достигнув обзорной площадки, они повернули направо и стали подниматься по лестнице. Нам же оставалось только отворить перекошенную скрипучую калитку и войти в дом.

И вот я впервые оказался в жилой его части. Главная, большая комната вся была заставлена мебелью и вещами хозяйки, (она принесла ключи накануне вечером, объяснила, как топить печь и снова ушла). Во второй – располагался стол и кирпичная кухонная плита с духовкой, а в третьей, просторной и светлой, уже стояли четыре наши кровати. В углу до самого потолка возвышалась «буржуйка», жарко натопленная и обогревающая великолепно все три комнаты.

Я опустился рассеянно на кровать и все пытался понять, что со мной происходит. Надо сказать, что появление девушек внесло в мои мысли сумбур. Конечно, все мы мечтали или, по крайней мере, помышляли в той или иной степени о монашестве, но в то же время не были связаны никакими обетами, и, понятно, что сама возможность семейной жизни не отвергалась никем из нас окончательно. Словом, все мы находились тогда на распутье, и в таком состоянии встреча с православными девушками не могла, конечно, не поколебать нашего зыбкого равновесия.

Я механически застилал постель, доставал и раскладывал вещи, а сам ловил то и дело себя на мысли: придут они или нет? Ловил и тут же почему-то начинал на себя сердиться. Но когда я услышал в прихожей их голоса – чего таить, это не грех – сердце мое забилось радостно. И все же я не мог забыть и ту иную, призывную КРАСОТУ, которая владела моим сердцем всегда,  даже в эту минуту.

Я взял флейту и вышел из дома.

Знакомый, казалось, даже  до черточки мир преобразился вдруг со мной и во мне. Громады скал, неподвижные,  отягощенные снегом ветви деревьев, бледное небо, сам воздух и свет – все это заговорило проникновенно и властно, и эта живая безмолвная речь наполнила меня благоговейным ужасом, в котором, однако, было такое блаженство, с которым не способны сравниться никакие земные восторги. Я слушал, онемевший и восхищенный, и понимал, что, может быть, слышу прикровенно те самые «глаголы жизни вечной», к восприятию которых во всей полноте изначально призван был человек. Был…Странное чувство, печальное, но вместе с тем и отрадное в высшей степени, переполняло меня так, что хотелось почему-то плакать.

Я поднялся по лестнице в пещерный храм и заиграл протяжную грустную мелодию, казавшуюся мне выражением той любви, которую я испытывал к почивающей на этих святых местах благодати… Я играл мелодию, эхо разносило ее по заснеженному ущелью и далеко внизу, в интернате для душевнобольных, кто-то отзывался радостным умаленным воплем. Мне было жаль всех и себя самого за то, что я не могу вот так, прямо сейчас, взять и остаться навсегда в этой благодатной, утешающей КРАСОТЕ.

Когда я вернулся в дом, стол уже был накрыт. Сотворив молитву, мы приступили к трапезе. По одну сторону стола расположились мы, а по другую, напротив – девушки. Одна из них – Вика – говорила без умолку, другая – Елена – сидела, склонив голову, прямо передо мной и все больше молчала. Я испытывал какое-то необыкновенное, странное чувство по отношению к этой девушке. В этом чувстве не было ничего не только плотского, но даже, я осмеливаюсь утверждать – и душевного. Это было мирное, покойное чувство определенности. Как будто передо мной сижу… я сам, и это было и будет всегда, так что не имеет смысла  ни удивляться, ни говорить об этом… Сейчас я понимаю, что тогда, за столом я, сам того не осознавая, спокойно и прямо смотрел в глаза вечности и того, что люди называют судьбой.

После трапезы девушки сразу засобирались в обратный путь, и ребята отправились их провожать до остановки автобуса, а я остался убирать со стола и мыть посуду.

Возвратившись, друзья мои устроили бурные дебаты, из которых я понял, что всем решительно понравилась Вика. Но при чем же здесь Вика? – думал я с изумлением, как будто только сейчас заметил, что девушек было две. И что значит «понравилась»? Я не испытывал ничего похожего и тем не менее все было просто и ясно, как день, и эта ясность позволила мне сказать через два месяца Лене: «Если у меня когда-нибудь будет жена, то это будешь ты!»

Но возвращусь в монастырь.

Первый настоятель Свято-Успенского монастыря

sv-uspenski_monastyr12mНастоятелем Свято-Успенского скита был назначен первоначально отец Нифонт. В последствии из-за этого назначения ему много пришлось пострадать и, кажется, даже побывать под запретом. Причина этих «гонений» кроется вот в чем. Отец Нифонт был монахом в миру. Тщедушный, субтильного телосложения, он, тем не менее, отличался твердостью убеждений, которые сложились в нем, несомненно, под влиянием духовного отца, схиархимандрита Зосимы (Сокур). Отец Нифонт – сам человек целомудренный и обязательный – всячески уклонялся от возложенного на него игуменства, прежде всего потому, что монастырь (а тем паче современный, находящийся на перекрестке множества интересов) не вправе даже именоваться монастырем, если он лишен серьёзного духовного окормления. Проще говоря, монастырь, по словам отца Нифонта, начинается с опытного духовника и не иначе. Возложить же ответственность за наше духовное воспитание на себя отец Нифонт  благоразумно отказывался. Ему самому на тот момент не исполнилось еще и тридцати лет… Все это привело к тому, что в конце концов, когда в монастыре начались и были пресечены беспорядки – отец Нифонт, по существу, не имевший к ним никакого отношения, должен был один за всех понести наказание…

На моей же памяти он исправно совершал службы и повседневные требы с отцом Сергием в бахчисарайском Свято-Никольском храме. Иногда прямо во время Литургии у него случались приступы астмы, так что тяжело было смотреть, как он мучается, стараясь соблюсти необходимое благочиние и довести до конца службу. Только после этого он уходил, ничего уже не видя перед собой, с изможденным и бледным лицом, совершенно мокрый от пота.

Время от времени батюшка поднимался к нам в монастырь и очень скоро своим приветливым, добрым нравом приобрел наше общее расположение. Он никогда не требовал, не настаивал ни на чем, но и не закрывал глаза на душевные недуги, принимая посильное участие в их врачевании. В любой ситуации он оставался самим собой и всегда проявлял искреннее участие в нашей судьбе. Даже после оставления монастыря он продолжал навещать меня еще много лет, вплоть до своего отъезда на Афон в 2000 году.

Говорил он елейным, высоким голоском, точно выпевая слова, хотя совершенно был лишен музыкального слуха. Как сейчас вижу его кроткую радостную улыбку и слышу: «Ну, здравствуйте, дороги-ие мои-и…»

Вообще он был, если можно так выразиться, монах от природы. Сама внешность его: тонкие русые волосы, жиденькая бороденка, хилая грудь, а так же простодушный ласковый смех, открытый и ясный взгляд – все свидетельствовало об особом призвании, так что не возможно было даже и представить его кем-нибудь еще, кроме монаха. Университетская образованность сочеталась в нем с какой-то наивной детской непосредственностью. Он мог, например, рассмеяться от всей души чему-то, что способно привести в восторг действительно только ребенка.

Но если собеседник обнаруживал проблему или трудноразрешимый вопрос – батюшка  повторял свое неизменное благостное: «Ну, ничего, ниче-го-о…» -  и в разговоре мягко, не навязчиво подсказывал возможные пути разрешения возникшей проблемы. И, надо сказать, советы его отличались рассудительностью и благоразумием.

Таков был первый, после семидесяти лет запустения, настоятель бахчисарайского Свято-Успенского монастыря.

Монастырская жизнь

Итак, мы стали жить – поживать. Из чего же состояла наша жизнь? Вставали мы по монастырским меркам не слишком рано – часов в семь, в восемь, если не надо было идти в Бахчисарай к утренней службе. Вычитывали правило, завтракали и принимались за свои дела: кто-то занимался уборкой, кто-то готовил обед, кто-то колол дрова и таскал уголь… Вообще круг «послушаний» определялся потребностями нашего общежития. Никто никого не назначал, каждый занимался тем, что ему было по душе и по силам. Однако я сразу оговорюсь, что вовсе не считаю такое вольное существование нормальным для монастыря. Скорее наоборот – именно в нашей «свободе» и таился изначально залог будущих бедствий.

Но пока все шло хорошо. После обеда можно было поспать часок или почитать. Иногда я отправлялся бродить по окрестностям и, – собирая сухие веточки можжевельника, – затем, долгими вечерами вырезал, обтачивал вручную шарики для четок, сочетая это поделье с молитвой, которую повторял тихонько, в то время как кто-нибудь читал вслух или рассказывал очередную историю из своей жизни.

Так безмятежно тянулись за днями дни, и причину этой идиллии следует искать в нашем первоначальном единомыслии. Все мы оказались в монастыре, влекомые тоской по Богу, и именно она формировала, организовывала поначалу естественным образом всю нашу жизнь. Когда же тоска эта в известной степени улеглась, из душевного подполья выступили разноречивые, таившиеся до времени человеческие страсти, наклонности и пороки – те самые демоны, которые стремятся погубить всякое благое начинание, и борьба с которыми совершенно невозможна без руководства опытного наставника. Надо сказать, что этот печальный период нравственного разложения я застал лишь в самом его начале, а потому не стану о нем слишком распространяться. Лучше продолжу повествование о периоде, который ему предшествовал и который по сей день, подобно чистому роднику, питает добрую память моей души.

Встреча

sv-uspenski_monastyr13mОднажды утром, примерно через неделю после нашего водворения в монастыре, кто-то, – по-моему,  Максим, – вбежал, запыхавшись в дом, и сообщил:

Там…эти…(он показал руками) с камерой приехали. Снимать собираются.

Да кто «эти»? Киношники что ли?

Нет, ну этот… Молчанов - во! «До и после полуночи» знаешь?

Все мы, конечно, знали и эту программу и ее популярного ведущего.

Ну, что, пойдем?

Мы стали собираться. Я встал перед иконами, помолился и… взял с собой флейту. Зачем? Причина была одна: мне хотелось рассказать о главном, о том, что переполняло меня, но что  я не мог передать словами…

Микроавтобус-иномарка, отражая мир безупречностью своей полировки, стоял на заснеженном «пятачке».

Мы стали подниматься в пещерный храм, откуда уже доносились оживленные голоса. Перед последним лестничным маршем мы остановились, не желая мешать, и присели  на широкий каменный подоконник.

Наконец минут через пять голоса и шаги стали приближаться, и в метре от нас прошел Владимир Молчанов. Он как-то мельком взглянул на нас, кивнул, задержался на миг, но потом вдруг отвернулся и зашагал дальше. Дело в том, что он был заметно выпивши и кажется не хотел обнаруживать свое состояние перед чужими людьми.

Следом за ним прошел с камерой на плече оператор. Справедливости ради надо заметить, что мороз был по крымским меркам довольно сильный – градусов пятнадцать, - и съемочная группа, очевидно, приняла для «сугреву», тем более что монастырь-то собирались снимать разрушенный и никаких встреч в такую погоду, конечно, не предполагалось.

Оставшись одни, мы поднялись в храм, я достал из рукава флейту и заиграл свою мелодию. Через минуту вернулся оператор и стал наводить на меня камеру в поисках удачного ракурса. Я стушевался, залепетал что-то невнятное, но тут в голове моей появилась мысль: подойти к иконам и стать так, чтобы оператор мог снять их из-за моего плеча. Так я и сделал: подошел, поднял флейту и заиграл…

Что это были за иконы! В широкой нише, кажется, не стояли – лежали в полный рост умученные за веру. Вся сатанинская, черная злоба новейшей истории обрушилась на этих безответных, кротких угодников Божьих. Ризы их были исчерканы, осквернены похабными надписями, лики истерзаны и изуродованы до неузнаваемости, но и выколотыми глазами они еще яснее, светлее смотрели в самую душу, благословляя с любовью и …радуясь!

Я не знаю, как это произошло, но в какой-то момент горечь, боль за поруганную Россию переполнила меня и на самой высокой пронзительной ноте мелодии я не выдержал и разрыдался… Для меня самого это явилось полнейшей неожиданностью; как будто я внезапно прозрел и увидел нашу мёртвую, черную слепоту посреди сияния Божьего дня!..

В передаче Молчанов отрекомендовал меня так: «Мальчик, играющий на флейте и называющий себя монахом». Однако, поэтический образ вольного романтика, созданный Владимиром Кирилловичем, не вполне соответствует истине. Я лишь обмолвился кратко в разговоре с оператором, что живу в монастыре, как представитель Церкви, как трудник. И все. Но либо оператор что-то недопонял, либо сам Молчанов переделал мои слова по-своему, только в результате сюжет получился несколько тенденциозный, хотя и вполне доброжелательный, по сути…

Священник Димитрий Шишкин