1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Возвращение красоты. Жизнь монастыря

Печать

Written by Священник Димитрий Шишкин

Продолжение

…Я хочу предложить Вам несколько автобиографических рассказов,  объединенных общим названием: "Возвращение Красоты". Это повествование о том, как в человеческую жизнь возвращается духовная Красота, та Красота, без которой само существование оказывается бессмысленным и пустым…

Маленький «насельник»

Свято-Успенский монастырьНаша большая – «гостиная» – комната долго еще оставалась загромождена, потому, что хозяйка никак не могла вывезти свои вещи. Периодически она навещала нас, живо всем интересовалась, просила еще чуть-чуть подождать и снова исчезала на неопределенное время. Вообще, в отношении к Церкви она была, что называется из «сочувствующих». После того, как мы, наконец-то, расстались, –  кстати, весьма дружелюбно, –  в наследство нам остался из «недвижимости» огромный ламповый телевизор, в котором, «что-то там нужно было подправить», а из «движимости» - маленький, черный, настороженный и озлобленный на весь мир пес по кличке Жучок.

Забегая вперед, скажу, что за все время моей монастырской жизни, мне так ни разу и не удалось его погладить. Едва я приближался к нему, он начинал угрожающе рычать и скалиться, если же я продолжал приближение, то Жучок срывался в надсадный, истерический лай, и успокоить его было тогда совсем непросто. Никаким уговорам и лакомствам он не поддавался. Любопытно, что мне дважды пришлось спасать его от смерти. Вот как это случилось. Жучок оставался в монастыре на «вольных хлебах». Никто его не привязывал и не гнал, так что он появлялся и исчезал, когда ему взбредало в голову.

Однажды средь бела дня мы услышали отдаленный душераздирающий собачий визг. Столько в нем было ужаса и отчаяния, что мы с Максимом немедленно поспешили на помощь. Однако добраться до источника визга оказалось не так-то просто. Едва мы определяли приблизительный курс и начинали карабкаться по лесному склону, как звук прекращался,  или ветер менял свое направление и нам уже казалось, что идти нужно в противоположную сторону. Наконец, мы по ступеням забрались на самое плато и с невероятным трудом, продираясь через заросли терна и можжевельника, приблизились к месту собачьего бедствия.

Оказалось, что Жучок угодил в заячью петлю. Шастал, видать, по тропам, и вот – ворвался. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы взять его голыми руками в его невменяемом состоянии. Пришлось Максиму хватать его ватником, а я тем временем своим огромным мясницким ножом перерубал металлический тросик.

После этого случая Жучок уже прямо стал обходить меня десятой дорогой, словно это я был главный виновник всех его собачьих несчастий.

В другой раз произошел аналогичный случай, но только не на верху, а в лесу, на склоне за монастырем. Нашли мы Жучка быстро, но от ужаса он на наших глазах впал в каталепсию: окаменел с бессмысленно выпученными глазами, так что вытаскивать его из петли было не труднее, чем мороженную курицу из авоськи… Увы! – даже после этого мы с Жучком не стали друзьями. Впрочем, я всегда относился к нему вполне добродушно…

Однажды Жучок притащил во двор человеческую кость. Ребята заметили, где он вынырнул из леса, и предложили мне пойти осмотреть окрестности. Я пошел и недалеко за оградой на склоне возле тропы обнаружил упавшее дерево. Корнями оно вывернуло землю, и в образовавшейся яме проступил скелет человека.

Весь день я проводил кропотливые, тщательные раскопки. И вот к какому выводу я пришел: скорее всего, мы обнаружили захоронение, связанное с разгромом монастыря в первые годы Советской власти. Известно, что в страшный 21 год Свято-Успенский скит был закрыт, а затем разрушен с таким остервенением, что все наземные храмы его оказались стерты с лица земли. Откуда такая  ненависть? В чем причина её? В книге Е.В.Нагаевской «Бахчисарай» читаем на странице 69: «В годы гражданской войны здесь укрывались контрреволюционеры-заговорщики, разгромленные бойцами Бахчисарайского красногвардейского отряда (под командованием С.С. Мануйлова)». Что сказать на это? … Да, действительно, – «контр», то есть – против революций и всяких кровавых переворотов  стояла, и будет стоять Святая Православная Церковь. Но кто же  «заговорщики» ее? Это вступившие в завет с Богом, отрекшиеся от диавола – чернецы: послушники, монахи и схимники. От кого же «укрывались» они? – От мира с его безумием пагубным. И укрылись – в землю ушли, казненные, освятив ее своей невинной кровью, душой вознеслись на Небо!..

На моей еще памяти остатки фресок хранили следы отнюдь не шальных пуль и вероломные надписи воцарившихся хамов тех лет. Что же касается захоронения, о котором я говорил, то связь его с трагическими событиями подтверждают следующие обстоятельства:

Отсутствие могильной плиты и древесного тлена от гроба;

Малая глубина захоронения (не более 1 м);

Само наличие в могиле останков сразу трех человек и положение  костей, по которому можно судить о чрезвычайной небрежности погребения;

Присутствие в яме мусора и фрагментов керамики, которые можно отнести к концу 19-началу 20-го веков;

Отсутствие нательных крестов, и каких либо деталей мирской одежды;

Характерная для церковного облачения бронзовая пуговица «бубенчиком», найденная среди костей. Причем сам вид её свидетельствовал о том, что пуговица близка к современному типу

Не лишним будет добавить, что только верхний скелет был цел, остальные же два, а в особенности черепà, имели на себе следы множественных повреждений, о характере которых я не берусь судить. Так или иначе, но: Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, их же имена Ты вéси!

Все кости я собрал в металлический ящик, который хранился в подсобном помещении монастыря. После моего ухода, как я слышал, эти кости были преданы земле с подобающим благоговением.

Монастырские соседи

На дне ущелья в бывших монастырских корпусах размещался, как я уже упоминал, приют для инвалидов. Часто оттуда доносились дикие вопли, так что я поначалу с опаской посматривал в ту сторону. Но вот удивительно – слабоумные (а не бесноватые, как я думал), - эти нищие духом очень скоро почувствовали произошедшие «на верху» перемены и потянулись к нам вереницей. Некоторые из них научились осенять себя крестным знамением и даже повторяли выученные наизусть молитвы. Пусть они приходили иногда за копеечкой, за куском хлеба, но зато и жажда духовная, стремление к Утешающему было в них также очевидно, как выражение непосредственных чувств страха или восторга. Да, с ними бывало и  трудно, не всегда можно было их  понять, но это относилось все-таки к разнообразию внешних вопросов, что же касалось «единого на потребу», то здесь наши друзья иногда являли поразительный пример восприимчивости ко всему доброму.

Припоминается мне мужчина лет пятидесяти, молчаливый, сутулый, что называется «ушедший в себя». Как особенно тихий, он, по-видимому, пользовался в интернате доверием персонала, так что его отпускали, и он приходил пешком за три километра в Свято-Никольский храм. Выстаивал от начала до конца всю службу где-нибудь в «тенечке», в углу, под лестницей для хоров и также сутуло, шаркающей походкой убредал обратно. Ни за что не предположил бы я в этой убогой, точно забитой фигуре, – бывшего военного, полковника! А между тем это было так,  и пожилой господин служил когда-то ни много, ни мало… летчиком, да к тому же еще  и испытателем! Но вот случилось в его жизни нечто, потрясшее душу, повредившее разум, но, однако же, и волю смирившее через скорби и унижение и приведшее к вере! Стало быть, не только по попущению, но и по величайшей милости Божьей случилось это самое «нечто»! Вот уж воистину: «Пути Господни неисповедимы!»

А вот что мне  поведал человек, который в 90-х годах был одним из богатейших людей Крыма. «Время было шальное, - рассказывал он, - через наши руки проходили огромные суммы, которыми нужно было только уметь распорядиться. Связи были серьёзные. Достаточно сказать, что в банковской компьютерной сети нам ежедневно предоставлялся часовой коридор для финансовых операций между Киевом и Симферополем. Но всё равно: игра есть игра, и время от времени приходилось принимать решение, от которого могло зависеть: пан ты или пропал.

Однажды я решил немного отвлечься, и шофёр отвёз меня в Бахчисарай. За Успенским монастырём  было тогда кафе, где к пиву прилагались хорошие шашлыки. Рядом постоянно крутились «блаженные» с соседнего интерната. И вот я одного подозвал, купил ему шашлык, а потом вдруг возьми да спроси: «Слушай, дружок, мне вот тут дело одно важное предстоит, как ты думаешь: соглашаться или нет»? Он поморщился, подумал немного и говорит: «Не-е, не надо». Я послушал его и отказался от сделки. И что же ты думаешь? -  Попал прямо в точку! Компаньоны мои  понесли убытки, а я остался при своём. В другой раз снова спросил – и снова удача!  В конце концов, я к нему уже стал ездить как к старцу какому-то. Веришь ли:  за пять лет он ни разу не ошибся, так что партнёры по бизнесу стали меня подозревать в какой-то двойной игре. Но что интересно,  – он  никогда не жадничал.    Сколько бы я ему еды ни купил, – он только немного поест, а  остальное несёт своим»…

Вот такие у нас были соседи. Но, конечно, не только они посещали обитель…

Одна история, - трагическая, но и возвышающая душу, как любая истинная трагедия – связана с человеком, которого я только однажды видел, да и то со спины, когда он удалялся уже по нашей монастырской дорожке. Это был старик, всю семью которого, жившую во время войны в бывшем настоятельском доме, расстреляли немцы за связь с партизанами. И вот, в память о каждом из погибших этот человек посадил вдоль дорожки по грецкому ореху. Часто, по словам старожилов, можно было его застать одного, с трогательной заботой ухаживающим за своими деревцами. И, кто знает, чтó светилось в его счастливой стариковской улыбке, когда он, детским совочком рыхля осторожно землю, вдруг начинал разговаривать с кем-то, кто стал ему, может быть даже роднее и ближе, чем это было при жизни?..

Вспоминая о людях, приходивших к нам в монастырь, нельзя не сказать и об одном благочестивом городском архитекторе. По каким-то архивным бумагам он определил местоположение древней Гефсиманской часовни, принадлежавшей скиту, но после революции совершенно забытой. Архитектор отыскал ее и под большим секретом показывал нам. Позже, среди дремучих развалин я обнаружил несколько фрагментов кровельной черепицы с марсельским клеймом - тисненой цикадой. И, опять же, все эти многочисленные обломки принадлежали, несомненно, предреволюционной истории монастыря. Значит, средневековая  часовня была в те времена восстановлена и действовала! Но и ее постигла печальная участь многих и многих православных святынь…

Новые люди в монастыре

По прошествии двух недель нашей бахчисарайской жизни, настоятель Свято-Климентского монастыря отец Александр (позже в монашестве - отец Августин), забрал от нас Пашку, и мы остались втроем. Но постепенно к нам стали присоединяться новые люди.

Первым появился Витя. Личность, что называется, колоритная: высокого роста, бородатый, плечистый мужик, он понимал жизнь, как неизбежное странничество. Мог устроиться на работу куда-нибудь в строительную артель и заработать приличные деньги, но затем в один день бросить все и отправиться бродить по монастырям. Живал во многих, был и экономом, и келарем, и поваром, но почему-то долго нигде не задерживался и снова оказывался в миру. Говорил, вздыхая, что для одних монастырь – рай, а вот для него – тюрьма. Тюрьма и всё, - что тут  поделаешь?..

Было у него и губительное пристрастие, с которым он, впрочем, усердно боролся. Каялся после очередного запоя, терпел… иногда месяцами не брал в рот спиртного, но потом вдруг срывался и мог в три дня спустить заработанные тяжким трудом деньги

Духовник благословил его на монашество, но он все откладывал решительный шаг на потом, переминался в духовном отношении с ноги на ногу, топтался на месте, оправдываясь тем, что чувствует себя не готовым и… конечно, мучался, осознавая, что послушание рано или поздно придется все-таки исполнять.

Любопытно, что за два года до меня Витя тоже побывал в Оптиной пустыни и сдружился с  одним из будущих новомучеников.  Вот как он об этом рассказывал: «Мы с Трофимушкой в одной келье жили. На хоздворе. Трофим тогда тоже недавно в монастырь пришёл, но многое знал уже: службу, обиход церковный; читал хорошо по церковнославянски и меня учил. Читаю, читаю, бывало,  ошибку сделаю, – он остановит и заставит заново прочесть.

Помню, у нас лампадка горела неугасимая перед иконами, и нас за неё ругали: избушка-то деревянная, а мы уходим и вроде как огонь оставляем. Но ничего, милостью Божьей всё обходилось. Потом я уехал надолго, а когда вернулся – Трофим уже в подряснике был. Меня тогда в предвратную сторожку дежурным определили и вот, помню, Трофим, как проходит мимо – всё улыбается и спрашивает: «Ну, как лампадка, горит»? Вроде как в шутку… А однажды принёс бутылёк масла и говорит: «Возьми, это - тебе, чтобы лампадка не гасла». Пришлось и вправду затеплить. Так и горела у меня в келье лампада неугасимая.

Трофим в монастырь подготовленным пришёл, и  по церковному говоря и так – по-житейски. Он ведь на флоте несколько лет провёл – море его воспитало. Крепкий характер был. И работник толковый – такие всегда нужны; всё у него в руках спорилось…

Помню он рассказывал: ещё до монастыря, на приходе батюшке помогал: копали что-то и вдруг могилу нашли. Батюшка косточку взял, а от неё такое благоухание!.. Мощи, одним словом. Трофим тогда взял частицу этих мощей; в мешочек зашил и так носил на груди вместе с нательным крестиком».

Но возвратимся к Вите.

В Ялте у него была квартира, но он как-то не слишком о ней заботился и мог месяцами пропадать неизвестно где.

Однажды, уже после бахчисарайской эпопеи, зимой он зашел ко мне в Симферополе, пожил несколько дней и засобирался без копейки денег домой в Ялту.

- А как же ты доберешься? – поинтересовался я.

- Очень просто, – ответил Витя. – Пешком пойду через Ай-Петри. Дня за три дойду.

- Пешком? Зимой?! – содрогнулся я.

- А чего? – удивился Витя.

- Да где же ты ночевать будешь?

- Так…у обочины… Под кустом…где придется, – рассуждал он как о чем-то само собой разумеющемся. И он действительно бродил пешком по всему Крыму в солдатской шинели и с котомкой за плечами, в которой лежала только краюха хлеба, Евангелие и старый потрепанный свод апостольских правил…

Еще несколько лет я встречался иногда с Витей и только в последнее время он как-то исчез с моего горизонта, – может быть принял, наконец, монашество? Дай-то Бог.

Вообще ему удивительно шла борода: окладистая, густая, она превращала его в благолепного мужа, в то время как ее отсутствие делало его похожим на спивающегося Паганеля… По наличию или отсутствию бороды на Витином лице можно было определить, какие им владеют умонастроения в тот или иной период жизни.

Так, если борода была на месте, то это означало, что Витя «приходит в себя», если же лицо его оказывалось гладким – то он опять пытался устроить свою сомнительную жизнь в миру. И все же основу его характера, сам строй, несмотря на все колебания, составляло и составляет, (я думаю) Православие. И как это ни странно – именно отсюда проистекает вся Витина неприкаянность и кажущаяся несуразность. Связана она с осознанием необходимости однажды, раз и навсегда, переменить свою жизнь. Решиться. Отдать себя наконец-то в «тюрьму», чтобы обрести в душе долгожданный рай.

Следующим за Витей прибыл в монастырь человек, который привык, чтобы его называли по  кличке. Он так и представился: Серега Солутан. Кличка его означала лекарство, из которого наркоманы производят эфедросодержащие наркотики «джеф» и «винт». Одним словом, Серега был наркоман «в завязке», прошедший через все ужасы «сидения на игле», «ломки» и прочие прелести; переболевший уже и решивший начать новую жизнь. Несмотря на некоторую его нервозность, мы с самого начала нашли с ним общий язык. Надо сказать, что люди, пережившие сильное потрясение, побывавшие на краю гибели, всегда отличаются, по крайней мере, в первое время, каким-то обостренным, особенным чувством правды. В этих людях, несмотря на их замкнутость, часто можно найти и искренность, и сердечную прямоту и глубинное понимание жизни. Все это в Сереге  в той или иной степени было. Кроме того, он молился как все, выполнял необходимую работу, боролся по мере сил со страстями (например, пытался бросить курить); словом, никаких принципиальных расхождений с православным мировоззрением не обнаруживал, а стало быть, не было и  причин для сколько-нибудь серьезных между нами размолвок. Внешность его не была типичной для бывшего наркомана, – те, особенно поначалу, бывают худы, с осунувшимися изможденными лицами, – Серега же сколочен был крепко, имел даже небольшое брюшко и крупные, мясистые черты лица. Хозяйская закваска оказалась в нем еще та! Освоившись маленько, он отремонтировал телевизор (который мы вскоре отдали), заново переложил кухонную печь, переставшую, наконец-то, дымить, реанимировал холодильник, не подававший вовсе признаков жизни, а также по весне вскопал и засадил всякой всячиной огород…

Увы, через пару лет я узнал, что Серега «ударился» в протестантство. Это меня удивило и, конечно, расстроило. Впрочем, остаётся надеяться, что он переболеет этой «болезнью благополучия» так же, как переболел когда-то зависимостью от наркотиков…

Был и еще один человек в нашем маленьком коллективе. Звали его, по-моему, Сашей. Явился он натурально юродивым: какой-то весь взлохмаченный, дикий, говорил отрывисто, полунамеками, убегал и прятался в самые неожиданные моменты, посверкивал заговорщицки глазами из темных углов; словом, вел себя в высшей степени загадочно и странно. Прошло не малое время, прежде чем мы стали догадываться, что «юродство» это вряд ли служит выражением высокой духовности. Паренек наш прямо вел себя иногда вызывающе: выкрикивал какие-то грубости, отказывался трудиться, дерзил, но проделывал он все это с неизменным пророческим видом, так что никто не осмеливался поначалу просто поставить его на место, как было бы с нормальным человеком. Признаться, я страдал от его выходок страшно, но терпел, поскольку догадывался, что и он, вероятно, страдает от моего присутствия ничуть не меньше. Ну да слава Богу за всё!

Священник Димитрий Шишкин