1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Про один гвоздь…

Печать

Written by Светлана Гончарова

ГвоздьПять часов кряду я читала вчера "Преступление и наказание" - это когда уж  чтение, понемногу каждый  день, перевалило через середину. Отмахнувшись от всего, что звало, отвлекало, просило, раздражало, занырнула я в глубины этого повествования, которое не брала в руки со школы, и уж дочитала его до конца глубокой ночью. Ну что тут скажешь. Что бы ни сказал, все мелко будет и ничтожно - величайшее произведение, в нем опять весь сложнейший мир человеческой души, падающей и воскресающей.

И хоть это и мелко, и ничтожно, и нахально, но расскажу все же, какая ассоциация все время  маячила рядом с этими гениальными страницами. А торчал у меня все эти дни перед глазами один... очень давний гвоздь.

Было мне тогда лет семь, наверное,  и болталась я по жарким улицам моего родного села последнее лето перед школой. И наверно шла от тети Дуни, которая жила в большом деревянном доме на самой дальней улице, той, что дала этому селу начало, уж потом оно расструилось множеством других улиц, потеснив лес, обступающий селение со всех сторон. Я любила ходить в гости к тете Дуне. У них с дядей Мишей был большой дом, по двору ходили индюки, старый пес Полкан гремел цепью по проволоке, протянутой через весь двор. В саду зрели яблоки. Их потом всю зиму будет нам носить тетя Дуня в черной пупырчатой сумке со сломанным замком -  коричневые со сморщенной шкуркой  яблоки, прихваченные морозом, сок из них так и сочится, холоднющие, с льдинками в оттаявшей не до конца мягкой плоти. "Погодитё, погреются, а то горло!.. Ох, вы, стадо!.." Да куда там ждать! Дядя Миша был немногословный, суровый на вид, с седой бородой. Сахар у них стоял в старинной вазочке на ножке, колотыми кусками, и щипчики лежали рядом на столе. Тетя Дуня ставила самовар, и мы садились пить чай. Сахарные куски дядя Миша колол на совсем маленькие кусочки. И рука моя то и дело тянулась к вазочке за новым кусочком. Дядя Миша ничего не говорил, только глядел из-под седых бровей. И страшно было моей руке опять устремляться к горке сахара - а что делать? Он так быстро таял во рту. А дядя Миша, как взял в самом начале один кусочек, так и тянул с ним одним из блюдечка горячий, пахнущий мятой чай. Вот как так это у него выходило?

Но это я отвлеклась, как всегда. Дело  было совсем  не в чаепитии с дядей Мишей. Это я уже шла назад от них, напившись чаю и уж, наверное, напевшись песен - дядя Миша всегда после чая просил меня спеть. Я вставала на стул и пела для него одну песню за другой, пока тетя Дуня не говорила: "Ну, ладно, хватит уж, устал он".

Ну, так шла я от них по солнечной знойной улице и нечаянно забрела в скобяной магазин. Так у нас называли хозмаг, располагавшийся на  улице Колхозной. Это было старое бревенчатой здание, темное, приземистое - какой-то старинный амбар. И вот в нем торговали всякими железками - замками, скобами ( оттого и - скобяной), разными гвоздями. Гвозди стояли на прилавке в больших деревянных ящиках. Когда глаза привыкли в полумраку амбара, увидела я, что ящики эти с гвоздями  стоят как-то уж очень... доступно для всякого.  Замки, керосиновые лампы, фонари какие-то, косы, топоры - всё это располагалось позади продавца на сумрачных полках, а гвозди - вот, пожалуйста, прямо на прилавке, у самого входа. Этот всякий вполне может взять и украсть себе гвоздь! Так размышляла я, стоя у ящика с большими, в ладошку мою, гвоздями. Нос мой как раз упирался в край прилавка и в этот шершавый ящик. Вот возьму сейчас и украду у вас  гвоздь! А чего вы их так расставили!

Заходили в магазин люди, мужики в основном, ненадолго пуская солнце в амбарную темноту. Задерживались подолгу, говорили о том, о сем с продавцом. Слушала я их, не сводя глаз с гвоздей, поблескивающих в тусклом свете свисающей под потолком лампочки. Я уже легонько пальцем пошевеливала самые верхние гвозди, уж у меня этот палец стал весь черный от них. "Смотри-ко, у Лосевых-то дом-то - из домов теперь! Лучше, чем и был!" - говорил кто-то из покупателей. У Лосевых был пожар недавно, едва выскочили, ночью. А теперь вот, за лето, новый они отстроили, с большими  окнами, и правда - лучше, чем был, веселый. "Штраховку получили - чего же не построить", - ответил продавец. "Дак  ить вот..." - согласился с ним покупатель. И опять они зажурчали про свои мужиковские дела, не разбирала уже я слов. Я глядела, как высунулся почти на треть шляпкой наружу гвоздь в щелку между дощечками ящика. Он торчал и будто поддразнивал: "Ну! Хотела - так давай! Кради меня!" Я потянула тихонько за шляпку, он подался. Но тут кто-то наступил мне на ногу и пришлось отскочить. "Сколь тебе?" - спросил продавец. "Да кила три давай взвесь", - ответил мужик, который и не заметил, что встал мне на ногу. Продавец надел брезентовые варежки и стал нагребать гвозди в старую исцарапанную миску, из моего как раз ящика. Гвоздь, который дразнил меня чуть ли не на весь магазин, свесился совсем из своей щелки - вот-вот упадет. И когда дядька загреб последний раз своей ручищей, он и созвякал прямо мне под ноги. Ага!..

Теперь надо было только нагнуться и поднять его.  Что я и сделала. "А тебе чего, девочка?" - спросил продавец. "Ничего, - поспешно ответила я. - У вас гвоздь упал!" И положила гвоздь в ящик поверх остальных. Круглая шляпка глядела на меня и будто усмехалась - черточки, процарапанные на ней, складывались в насмешку эту. Я тихонько показала ей язык и опять начала поворахивать верхние гвозди черной уже совсем ладошкой. Дверь снова распахнулась и вошел... батюшка, а за ним полная тетенька в платке и длинном платье, и еще кто-то - много их вошло в тесноту и темноту амбара. Церкви у нас не было, а батюшка был. Его ни с кем нельзя было перепутать - в длинном и черном, с большой седой бородой, больше и гуще, чем у нашего дяди Миши. Батюшка жил недалеко от тети Дуни, прямо совсем рядом. Но его редко можно было видеть на улице ли, в магазине ли, он жил тихо и нелюдимо. Но я знала, что бабушка тайком ходит к нему по праздникам с другими старухами молиться. И яички святить на Пасху. Никому нельзя было об этом говорить. А я и не говорила.

Батюшка заговорил приятным, каким-то даже городским, нездешным голосом, красиво и вежливо. Мне казалось, что он должен был загудеть громким басом, судя по его комплекции, а он заговорил совсем не так. Дядька-продавец откликнулся, стал что-то живо и охотно объяснять, увлек всю эту компанию к дальнему прилавку, что-то выложил, объясняя и показывая. Глаза мои повлеклись было вслед за ними - я вообще впервые видела так близко батюшку, о котором в нашем доме говорили шепотом. "Ну, храни Господь!" - спустя какое-то произнес священник, и вся толпа, пришедшая  с ним, направилась к выходу, где стояла я возле ящика и уже сжимала в руках гвоздь. Тот ли, который дразнился, или другой уж... Я сунула его в карман и выскользнула из магазина следом за семейством священника.

Глаза, привыкшие к темноте, зажмурились от яркого солнечного света. Улица была пустынна. Батюшка с семьей шел к своему дому. Мне надо было в другую сторону. Гвоздь продырявил тонкий ситцевый карман и теперь карябал мне ногу. Я вынула его из кармана и оглянулась. Никого не было вокруг. Повертела его в руках. Все пальцы уже были черные от этих гвоздей. Вот, украла у вас гвоздь! И каждый может у вас украсть себе гвоздь - а зачем вы так их положили близко? Еще раз положила в карман, в другой уже. А тот первый карман тоже маленько стал черным, светлый сарафанчик был на мне, марковитый. Вынула опять гвоздь, присела, порисовала им на тропинке. Что бы еще сделать? Куда вообще его девать теперь, этот гвоздь? Папе отнести? А он спросит, откуда у меня этот гвоздь. И тут что-то тихонько заныло в груди. Ведь он, правда, спросит, где я взяла этот гвоздь. А я что скажу? Что украла его в магазине? Выставили свои ящики на самый вид! Нет, нельзя его нести домой. Я сошла с тропинки, поковыряла носком сандалии песок на обочинке, положила в ямку гвоздь и нагребла на него горку песка. И пошла вниз по улице к пруду.

Пруд гудел как улей - кипела в нем вода брызгами. "Ба-ба се-я-ла-го-рох!.." - кричали на всю улицу, взявшись за руки, ребятишки, и плюхались в воду. Я тоже спустилась к пруду. Машинально стащила через голову сарафанчик. Могла бы и через ноги - только отстегнула бы бретельки и сам бы он скатился к ногам. Но бабушка ругается, когда так - надо через голову, и надевать, и снимать. И сегодня мне хотелось послушаться...

Оставалось только вбежать в теплые волны и брызги и слиться с шумящей веселой толпой. Но я медлила, стоя на берегу. Что-то такое было между мной и этой веселой галдящей толпой. Они прыгали, брызгались и визжали - радостные и беззаботные. А у меня что-то такое легло на сердце, что придавило к месту. Невиданное, тяжелое. Пригвоздило прямо.

Увидали, забрызгали! Кто-то схватил за руку потащил на глубину. И за другую руку, вот уже в кольце в общем, прыгаю вместе со всеми: "Ба-ба-се-я-ла..." И вроде оно отходить уже - тяжелое-то это, да опять как наляжет, сильнее еще!

- Я гвоздь сегодня украла в магазине... - сказала я соседской девочке, когда мы сгрудились возле теплой, нагретой солнцем стены стоявшего прямо на берегу пруда дома. "За-за-зачем? - с трудом проговорила  она синими прыгающими губами. "Прос-просто так..." - у меня тоже не попадал зуб на зуб. Мы всегда так купались - до синих губ. "Ну и ду-ду-дура!" - пролязгала она в ответ.

Я оделась  и пошла прочь от  пруда. Мне хотелось еще кому-нибудь сказать про гвоздь. Он торчал из меня, как из того ситцевого кармана, который продырявил. Вот и опять - торчал и царапал. Надо было еще кому-то рассказать потихоньку, как тайну. Но чтобы он, кому рассказать, отмахнулся бы и успокоил: "А! И ничего страшного! Подумаешь гвоздь!" Надо, чтобы кто-нибудь оправдал меня, согласился бы, что - а вот нельзя так выставлять гвозди, чтобы каждый мог украсть!

И я рассказывала шепотом, когда кто-нибудь встречался мне знакомый. И видела вытаращенные глаза, и слышала изумленное: "Зачем?" Если бы я знала, зачем! Померк солнечный день. Все были теперь отдельно от меня. Ни у кого не было такой заботы, гвоздя этого, все жили - легкие, веселые, ничего их не давило. Как им было хорошо! Я добрела до соседнего с нашим дома и зашла. Тут жила самая моя первая подруга, Тамара. Она как раз в кухне накладывала себе супу в тарелку из дымящегося, только из печки, чугунка.

"Будешь? " - коротко спросила она.

"Буду" - кивнула я и сглотнула - так вкусно пахло супом этим на весь дом.

"Садись" - она выдвинула из-под стола еще одну табуретку.

"Я сегодня украла гвоздь. В скобяном..." - в который уж раз за день сообщила я.

"Зачем?" - в который уж раз услышала в ответ и только пожала плечами.

"Хлеб бери..." - как-то жалостливо произнесла Тамара и подвинула мне поближе плетенку с ломтями черного хлеба.

Я сидела, уткнувшись в тарелку, и слезы капали прямо в суп. Я вся измучилась за эти несколько часов, прошедших с тех пор, как  утащила из ящика этот злополучный  гвоздь.

"А куда дела?" - после долго молчания спросила подруга.

"Закопала в песок..." - ответила я и уж тут слезы хлынули рекой.

"Ну, не реви!" - сказала Тамара.

Мы еще посидели с ней на кухне. Я всхлипывала и утирала лицо подолом сарафанчика.

"Пойдем, поищем", - предложила подруга.

Я вскочила с табуретки. Она тоже встала, но не пошла вперед, а подождала, пока я выйду первая. Мне показалось, что она внимательно смотрит за мной - как бы я не прихватила с собой чего, вон в прихожей у зеркала на полочке сколько всякой всячины...

Мы быстро добежали до магазина, он был закрыт на обед, и хорошо. В четыре сандалии перерыли возле тропинки весь песок. И долго не находился этот противный гвоздь. Мы уж было отчаялись, но вдруг он высверкнул на солнце совсем неожиданно. Тут и дядька-продавец пришел, стал магазин отпирать, подозрительно поглядывая на нас. На меня особенно, будто что-то припоминая. Или уж чудилось мне... Тут какие-то люди еще нашли, загомонили, стали заходить в магазин. "Я у него кое-что спрошу, а ты в это время сунь..." - шепнула мне тихонько Тамара.

Она протиснулась к прилавку, оставив меня возле ящика с гвоздями. "Дяденька! а у вас есть вот такие замочки маленькие, чтобы запереть вот такой маленький сундучок? - послышался  ее деловитый голосок, - нет-нет, это слишком большие, нет, надо еще меньше. Нету? Ну, жалко, жалко... А вот еще чего хочу спросить..." Но я уже стояла сзади и тихонько дергала ее за подол ситцевого платьишка. Гвоздь уже лежал поверх своих собратьев. Рассказывал небось уже, как славно погрелся он нынче на солнышке, в теплом песочке, о котором эти, другие, и слыхом не слыхивали...

Тамарку уже кто-то оттеснял от прилавка: "Ну-ко, давай-ко отсюда! Не задерживай! Сама не знаешь, чего хочешь... Шатаются... Уж скорее бы школа началась..."

Мы выскочили с ней на солнце и тут только расхохотались что есть мочи! Легкое, легкое сердечко билось радостно в груди! Теперь бы хоть куда - хоть на пруд, хоть на озеро, хоть в скакалочки, хоть в классики! И мы припустили вниз по улице, наперегонки с подругою моею Тамарою!

Вот такое было "преступление и наказание". Помню я про этот гвоздь всю жизнь. И это страшно болящее внутри, отгораживающее меня от целого мира - пронзительное: "Зачем?", которое слышалось отовсюду, а пуще всего изнутри, из самой из глубины души, где, поняла я тогда, живет что-то такое, что стережет тебя от всего плохого. И сразу болит, если что. И спрашивает, не перестает, неотступно и горько: "Зачем?" И все бы отдал, только бы перестало оно - так сильно болеть и горько так спрашивать: "Зачем?"...

Светлана Гончарова