1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Жил-да был никому не нужный человек…

Печать

Written by Священник Димитрий Васильев

Жил-да был на белом свете никому не нужный человек. Звали его по разному - когда «ходят тут всякие», когда и того хуже. Работники храма, вблизи которого он, собственно, и зарабатывал себе на еду, и в котором грелся в лютые зимние морозы, звали его просто – Колей. Коля и Коля, пока не мешает никому, сидит себе на корточках у крылечка, пока не шибко «теплый», может и на лавочке в церкви погретьтся, словом – как все нищие.

bomgkolyaВ первый раз он удивил меня, когда завел вдруг разговор о судьбе блудного сына (в храме только что отслужили субботнюю всенощную, на которой вспоминалась эта евангельская притча). По причине морозов он, конечно, принял определенную порцию согревающей жидкости, и речь его особой назидательностью умудренного житейским опытом бродяги не отличалась, но все же – большинство из этой бездомной братии не было способно и на это. Мы, как смогли, пообщались, и с тех пор он стал считать меня своим хорошим знакомым, что по началу не доставляло мне, как церковному сторожу, ничего, кроме хлопот. Во время службы мне неоднократно приходилось выдворять его, насквозь пропахшего месяцами не стиранной одеждой и алкоголем на улицу, а он обижался, пытался спорить и даже один раз, почти в бессознательном состоянии, пытался чем-то там пригрозить. Знал, что ничего не сделаю, знакомый, как-никак.

И была у него не то чтобы подруга, а ни жена ни дочка, ни коллега ни подмастерье, скорее, спутник жизненный, полубезумная Ольга, ходившая за ним, как ребенок за матерью, и устраивавшая ему порою «семейные сцены», чего уж они там поделить не могли, теперь уже никому не известно. Нашел он ее в хронически бессознательном состоянии в каком-то подвале, отмыл, по мере сил, научил разговаривать (да, она плохо владела даже речью), одел, чтобы хоть перед своими же нищими не стыдно было… Так и жили. С утра приходили на паперть, делились, по возможности, с нами, «своими», работниками храма, впечатлениями от проведенной в картонном шалаше или на теплотрассе ночи, к обеду исчезали, а на вечерней службе появлялись вновь. Иногда мы ругались, когда Коля напивался совсем уже непотребно, иногда вели долгие беседы о жизни, и нельзя сказать, чтобы жизнь его была не интересна или прожита зря. Была у него когда-то жена, были дочери, живущие сейчас за границей. Жил он, одно время, в мужском монастыре, и под Пензой, и в Саратове, а если уходил оттуда, то, конечно же, все из-за того же своего пагубного пристрастия… Даже домик у него был свой, в деревне под Энгельсом, чего он сразу туда не подался, не известно, а сейчас уже не мог – Ольгу туда везти было нельзя, протестовали родственники Коли, а без него она, боялся Коля, погибнет одна на улице. Правда, саму Ольгу такая перспектива особо не пугала. На неделе она «уходила» от него по два – три раза, но всегда неизменно возвращалась. Беззащитная была она, как ребенок, одна ей радость – радио с наушниками, подаренное каким-то семинаристом, да очередная новая тряпица, опять же, кем-то пожертвованная.

Несколько раз они приходили просить достаточно крупные суммы – уехать в монастырь и начать новую жизнь. Деньги им собирали, даже сажали на поезд, езжайте, мол, даст Бог, будет вам счастье… Возвращались через какое-то время. Думали – врут, не доехали, прогуляли деньги, вернулись, однако нет, Николай готов был часами рассказывать о том, чем занимался все это время, называл священников и монахов, которые могли это подтвердить, да только не нужно нам это было. Привязались мы к ним как-то, и уже готовы были верить чему угодно, чем угодно помочь, лишь бы было им хорошо. Да только вот вернуться к нормальной жизни они уже не могли…

Однажды они надолго исчезли. Оказалось, что Николай отморозил (опять же, не по трезвой голове) ноги, и ему ампутировали пальцы. Рассказал он об этом только весной, когда вернулся. И вновь, уже опираясь на палочку, брел он по саратовским улицам рядом со своею Ольгой, которую так боялся оставить одну. Его возили по больницам наши батюшки, его знали уже все наши прихожане, не то, чтобы без этой странной пары уже не мыслилось пространство перед церковью, просто стали они уже всем своими. А как радовались они, если им разрешали зайти в храм и немного постоять на службе! Коля даже вел катехизаторские беседы с другими бомжами, одного из них удалось впоследствии окрестить, но никто из них не задерживался надолго, кто уходил в другие места, где больше доход, кто уходил в мир иной… Так просто, незатейливо садились спиною к стенке подъезда переночевать, и уже не просыпались. И тогда по поводу смерти безпаспортного человека заводилось уголовное дело, так государство посмертно признавало факт его существования.

Когда Коле, через три года его собственных усилий, и несколько месяцев наших, все же сделали новый паспорт, случилось непредвиденное. Во дворе домика, где торговали дешевым спиртом, ему крепко досталось от каких-то не то подростков, не то своих же собратьев. Погожим утром, проснувшись от бьющих в глаза солнечных лучей, и воробьиного гомона, он встал, сделал несколько шагов, и умер…

На его похоронах было всего три человека, принимавших участие в последних месяцах его жизни - иеромонах, завхоз и уборщица. Его Ольга, которую он боялся оставить даже на день, бегал и искал ее, если та уходила, еще год, уже в одиночку, стояла на паперти нашего храма, собирала себе на еду, на конфеты, потом удалялась в неизвестном направлении. Недавно ее крестили, уже в больнице. А я, когда меня попросили написать о Коле хоть что-то, вдруг обнаружил, что у меня нет даже его фотографии, хотя я точно помню, что делал их когда-то, давным давно, когда еще работал церковным сторожем, и мог подолгу общаться с ними, стоя на крыльце и щурясь на солнце. Осталась только одна фотография – грустная ольгина собака, с которой она возилась пару месяцев. Она лежит в какой-то луже, возле урны с окурками, там же, где стояли когда-то и они, эти абсолютно не нужные никому люди…

Священник Димитрий Васильев