1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

Клятва Гиппократа

Печать

Written by Семён Есельсон

С детства я знал, что мой дедушка, мамин отец, был на войне врачом и пропал без вести в сорок первом. Помню рассказы мамы и бабушки о том, что 21 июня 1941 года у них дома собралась большая компания, обсуждали заявление правительства. В нём говорилось, что войны не будет, а дедушка всех убеждал, что будет, так как шёл большой призыв и всех призывников отправляли в западные округа.

kljatvaДедушка пошёл в армию добровольцем 23 июня, на следующий день после начала войны (ему было в ту пору 46 лет), и его тотчас призвали, так как он имел уже большой опыт и Первой мировой, и гражданской, и работал врачом в условиях, «близких к боевым», — на подъёме Голодной степи. Готовился он и к отправке добровольцем — военврачом — в Испанию, но не успел.

Бабушка вспоминала о том, как они были с дедушкой врачами в Цимле во времена коллективизации. Однажды на дедушку донёс санитар — он оказал медицинскую помощь дочери кулака, — и деда вызвали в районный НКВД. На вопросы там он отвечал, что при получении диплома врача давал клятву Гиппократа, что обязан её соблюдать и будет соблюдать — лечить больных, независимо от их социального происхождения. Дедушку отпустили.

Помню, в 50-е — начале 60-х мы регулярно ходили с бабушкой в военкомат, где она получала один и тот же ответ: никакой информации о дедушке нет. Помню историю, как в 1946 году в центре Ростова бабушка встретила врача, который в 1941-м служил вместе с дедушкой в одном госпитале. Он рассказал, что они попали в окружение. Армия уходила, а в госпитале было много тяжелораненых. Нужно было решать, что делать. Часть медперсонала приняла решение уходить вместе с армией. Дедушка решил остаться с ранеными. По словам этого врача, он говорил дедушке: «Сёма, надо уходить, пропадём, всё равно немцы придут, раненых всех перестреляют», — а дедушка отвечал: «Даже если перестреляют, то люди до последней своей минуты не будут брошенными. Я давал клятву Гиппократа. Остаюсь. И будь что будет».

Дело было на Украине, в сентябре 1941 года. Бабушка в момент встречи растерялась и не спросила, где именно это происходило, а потом не могла найти этого человека — наверное, приезжал откуда-то в Ростов повидаться со знакомыми или родственниками. С тех пор так ничего и не стало известно ни о судьбе дедушки, ни о судьбе госпиталя.

* * *

В 1983 году бабушка умерла. А в 1995-м начал себя широко рекламировать Архив Министерства обороны, который находится в Подольске. Родители туда написали и из полученного ответа поняли, что надо писать дальше, в Военно-медицинский архив в Санкт-Петербург. Написали. Ответа не было.

В 2000 году судьба привела меня в Санкт-Петербург, и я зашёл в Военно-медицинский архив. Оказалось, что в 90-е они не отвечали на письма, потому что Архиву не выделяли денег на конверты. Я оставил им конверты. И вскоре начал получать оттуда ответы. Выяснилось, что дедушка служил в 67-м подвижном полевом госпитале, приписанном к 26-й армии Юго-Западного фронта. Это была одна из тех армий, которые попали в окружение после падения Киева. И это была единственная армия, которой удалось выйти из окружения. Удалось узнать и список мест дислокации госпиталя в 1941-м.

С тех пор я всякий раз, как подворачивался контракт на работу на Украине, немедленно соглашался. В 2002-м, в апреле, произошло одно из самых поразительных событий в моей жизни. Я ехал в поезде из Днепропетровска в Минск. Сел в поезд ночью. Но рано утром меня невесть что разбудило. Переехали через Днепр. Широкая, спокойная гладь воды. Заливные луга. Редкие перелески. Красивейшие места. И вдруг внутри меня звучит голос: «Здесь погиб твой дедушка». Я ошеломлённо смотрю в окно — проезжаем станцию Пальмира.

* * *

Я всё-таки отправился на поиски — выяснять судьбу госпиталя по списку мест дислокации, начиная с конца. Выяснилось, что госпиталь до этих мест не доехал. Везде чудом оказывались живы глубокие старики с ясной памятью — свидетели событий 1941 года.

Согласно планам эвакуации, госпиталь должен был перемещаться по тому маршруту, который был записан в его карточку в архиве, но этого не произошло. Произошла катастрофа — немцы рассекли нашу оборону одновременно во многих местах, уничтожили штаб фронта. Последние документы Главного санитарного управления фронта, документы второй половины сентября 1941-го, написаны карандашом — в таком виде они и хранятся в архиве Министерства обороны. Официальная информация о передвижении госпиталей отсутствовала — вот, видно, кто-то потом и записал в карточку госпиталя для простоты вместо последних мест дислокации список мест планируемой эвакуации.

Побывал я в Оржице, райцентре на Полтавщине, откуда уходила в прорыв 26-я армия. Последняя телеграмма её командующего, генерала Костенко, в Ставку от 23 сентября 1941 года такая: «Положение исключительно тяжёлое. С наступлением темноты попытаюсь с остатками прорваться в направлении... Громадные обозы фронта и раненых вынуждены оставить в Оржице, вывезти их не удаётся». Однако следов армейского госпиталя в Оржице не было — там были только медсанбаты. Увидел, как наши выходили из окружения — через непроходимые болота (немцы не ожидали, что окружённые решатся пойти таким путём). Огромное число людей утонуло. Но вышли, и знамя вынесли.

В Оржице я и выяснил, что с южного фланга нашей армии действовала моторизованная дивизия СС «Райх».

* * *

23 ноября 2004 года в Киеве бушевали политические страсти. В этот день я искал станцию Пальмира, которая в списке мест дислокации госпиталя стояла на предпоследнем месте. Ехали по Черкасской области. Сёла были все с названиями особыми — Христово, Рождественское, Преображенское, Вознесенское. Выяснилось, что Вознесенское — это и есть станция Пальмира.

Всё складывалось. Угрюмые мужики с батогами, живой образ «зелёных» времён гражданской войны, не пропускавшие машины пришельцев в село, подозревая в них зловредных агитаторов за «оранжевых» или за «синих», нас в село пропустили. Первая же вышедшая из школы учительница взялась активно мне помогать. И с её помощью я нашёл единственную свидетельницу — одинокую женщину 85-ти лет, полную сил и памяти. Она сказала удивительные слова: «Я поняла, для чего всё живу и живу — все помирают вокруг, а я вот живу. Я последний свидетель. Я живу, чтобы рассказать».

* * *

Сентябрь 1941-го. В село вошла дивизия СС «Райх», обнаружила в школе госпиталь (перенесённый нашими солдатами со станции перед уходом). Эсэсовцы тут же перед школой расстреляли врача, сестричек, раненых — и поехали дальше. Жители похоронили всех в братской могиле. А в послевоенные годы пришёл указ закрыть кладбища, расположенные в центре сёл — и это кладбище закрыли и посадили там парк.

Я взял оттуда горсть земли и перенёс на могилу бабушки. Она ждала дедушку всю жизнь до самой своей смерти — и вот дождалась.

Мой дедушка — военврач ІІІ ранга Векслер Семён Менделевич, выпускник медицинского факультета Ростовского (эвакуированного во время Первой мировой войны из Варшавы) государственного университета выпуска 1924 года.

 Семён Есельсон
Отрок.ua