1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

В ночь на Рождество

Печать

Written by Надежда Порхун

It's that time of year when the world falls in love
Every song you hear seems to say «Merry Christmas»…
Frank Sinatra.The Christmas Waltz

1rogВ Замоскворечье в районе Раушской набережной затерялась среди серо-стеклянных офисных строений голубая жемчужина — храм Николы Заяицкого. Когда-то, десять лет назад, Свято-Тихоновский Институт арендовал на территории храма помещение для занятий, и мы знали его под забавным названием «Заяц». В одном из бывших классов мне довелось прожить несколько месяцев…

Жить при храме — это значит видеть в окно совсем близко церковные стены и купола, каждое утро просыпаться под звуки колокола, любоваться по вечерам золотистым светом, струящимся из продолговатых решетчатых окон, вдыхать запах ладана сквозь приоткрытую форточку… Всегда знать, что всего лишь несколько метров прихрамовой территории отделяют тебя… от чего-то подобного древнему Эдему, где невозможно не ощущать присутствие Того, ради Кого, собственно, ты и живешь на этом свете. Только сделай эти несколько шагов — и храм, и все, что в нем,— все твое, как и сам ты обретаешь здесь самого себя, свою значимость и причастность.

Да, я очень люблю этот светлый, большой, прекрасный храм. Только здесь есть такой проникновенный образ Казанской Божией Матери, только здесь можно встретить иконописный сонм великих аскетов, таких как Иоанн Лествичник, Григорий Палама, Симеон Новый Богослов, Никодим Святогорец… Не знаю, почему так, но до сих пор изображения этих святых остаются редкостью в церковных интерьерах… Интересно, что храм назван Никольским в честь своего бокового придела, который, так уж случилось, был освящен раньше центрального. Но на самом-то деле у него по праву есть и второе название (о котором мало кто знает, кроме старых прихожан), по имени центрального придела,— в честь Преображения Господня.

С тех пор прошло много лет, и я уже не имею возможности видеть в вечерних сумерках эти струящиеся теплые лучи, и в моей комнате живут уже другие счастливчики, встречающие утро колокольным звоном. Но то, что времени не отнять,— осталось со мной, как и то единственное Рождество в центре Москвы, превратившееся с годами в драгоценное воспоминание, бережно сложенное в шкатулку памяти…

* * *

Шумная радостная толпа затопляет церковную паперть после ночной рождественской службы. Настроение у всех необыкновенное. Кругом темнота, но кажется, что огромный город застыл в ожидании какого-то чуда. Воздух — это уже не воздух, а какое-то густое и тягучее дыхание благодати. Отсветы иллюминаций ложатся на дома и тротуары, как тени иного мира. Черное небо с небольшими вкраплениями звезд нависло над нами, точно сама вечность, приникшая к земле. Казалось, мы, сами того не зная, застали именно те мгновения, когда происходит смещение граней бытия, соединение видимого с невидимым, прошедшего с будущим, возможного с невозможным.Весь мир как будто истончился, став доступным для проникновения какой-то иной, непостижимой и неосязаемой реальности, и даже время будто растворилось со всей его хронологией, оставив только то, что происходило и будет происходить всегда: ныне, и присно, и во веки веков…

Я поражена нахлынувшими ощущениями и чувствую себя словно в каком-то опьяняющем тонком сне — будто все это происходит не со мной, будто я только наблюдаю за происходящим — не знаю, со стороны ли, с высоты, из глубины… Вот кто-то налегает на чугунную калитку, и мы гурьбой высыпаемся в церковный двор. Двери трапезной широко распахнуты, там сверкают огни, слышатся голоса и звон фужеров, обоняние дразнят новогодние запахи ванили и мандаринов, и почти наверняка в эту ночь каждого ждет его особенный подарок. «Щедрый вечер, добрый вечер, всем людям на здоровье…» [1].

Вот я нерешительно замерла на пороге, но одна моя хорошая знакомая, добрейшая Наталья Петровна, нетерпеливо подталкивает меня вперед: «Пойдем, девочка». Она всегда называет меня «девочкой», и не могу сказать, чтобы мне это не нравилось… В нутри светло и радостно. Украшенные елки, искрящаяся мишура, терпкий аромат хвои, звонкий смех и звуки передвигаемой мебели. Атмосфера праздника… Мы проскальзываем за один из длинных столов, расставленных вдоль помещения. Наверное, сегодня места хватит всем — как будто раздвинулись границы самого бытия, и, несмотря на тесноту от множества народа, сердце неожиданно расширяется, готовое вместить всех — и близких, и дальних, званных и незваных, своих и случайно забредших чужих. Хотя… может ли быть что-то случайное в эту дышащую чудом рождественскую ночь?..

После пения тропаря все наконец усаживаются, гул голосов теперь смешивается со звоном посуды. Встает бородатый ученый, староста храма, чтобы произнести первый тост и поднять бокал. Нет, это даже не тост, это целая речь. Я мысленно удивляюсь, насколько она не похожа на обычные дежурные речи и выступления, которые так часто вызывают лишь досаду и нетерпение. Эта речь приковывает внимание своей искренностью, даже горячностью. Сколько мне приходилось слышать в жизни замечательных проповедей и выступлений, но в копилке памяти едва ли наберется десяток фраз, которые запали в сердце настолько, что неумолимому времени не удалось их изгладить. Итак…

«Нет, не всегда у нас будет в жизни благодать,— говорит староста,— не всегда будет радость. Когда тебе хорошо, верить нетрудно. Но настанут дни, когда будет пусто, темно и тяжело. И вот тогда нужно вспомнить, что радость ушла, а Господь остался. Вот тогда вера действительно становится верой — независимо ни от чего и вопреки всему, что мы чувствуем или не чувствуем…». Я мысленно вступаю с ним в спор, не желая внутренне смириться с тем, что когда-нибудь я вдруг почувствую оставленность и сомнения. Это может произойти с кем угодно, но не со мной. Нет, такого вообще не может быть, потому что не может быть никогда…

Может. Теперь, по прошествии лет, уже знаю, что может, и те слова не раз уже всплывали из памяти как спасательный круг: староста знает, о чем говорит. Теперь и я знаю, что в таких случаях делать: терпеть, ждать, молиться, верить…

Перелив стеклянных звуков постепенно стихает, и за столами начинается оживленная беседа. У меня в бокале минеральная вода, которую я медленно отхлебываю по глоточку. Только сейчас мое внимание привлекает странный молодой человек, сидящий прямо напротив меня. Откуда он взялся? Готова поклясться, что несколько минут назад его здесь не было. Или был? Вообще-то моя крайняя ненаблюдательность всегда была предметом шуток друзей и раздражающим фактором для родителей и начальников. Но теперь даже я заметила, что прямо перед моим носом происходит нечто занимательное. Молодой человек (такой, о которых обычно говорят «здоровенный детина»), не притрагиваясь к угощению, испуганно озирается, таращась на всех широко распахнутыми от ужаса глазами. В его взгляде ясно читается: «Где я? Что со мной?». Несколько секунд я смотрю на него не отрываясь, потом все-таки подавляю улыбку и с самым серьезным видом спрашиваю, не потерял ли он кого.

— Я… Я… потерялся,— отвечает он, очень смешно округляя глаза.

Не то чтобы каждый день мне приходится иметь дело с потерявшимися великовозрастными младенцами, но в этот раз я почему-то даже почти не удивляюсь. Все происходит как во сне. Я понимаю только то, что должна ему помочь. Почему я? Глупый вопрос. Потому что, в конце концов, именно мне выпало счастье сесть напротив него, а ничего случайного в этой жизни, как известно, не бывает…

— То есть вы вообще не помните, как вы сюда попали? Парень качает головой.

— Но как вы дошли до церкви, вы должны все-таки помнить?

— прямо «Ирония судьбы» какая-то получается… Вот сейчас, как положено по сценарию, он ответит: «Должен, но не помню».

— Не помню,— соглашается он и удивленно перепрашивает:

— В какую церковь? Не знаю…

Ну вот, как выражался один знакомый батюшка, «чудакам везет на чудаков». Значит, попробуем сообразить: у парня либо амнезия, либо... Интересно, он случайно в баню накануне не ходил? С друзьями, которые никогда не пьянеют?

— Я был в ночном клубе… То есть да, мы были в клубе, ночной клуб «First»…

— Ну и?..

— Ну а дальше я ничего не помню… Все куда-то пошли, и я пошел…

Пошел — и пришел. Все элементарно, Ватсон. И главное, самая суть, никаких излишних подробностей. Мы с Натальей Петровной переглядываемся. Совершенно точно понятно пока одно: что молодой человек ни к церкви, ни к прихожанам храма никакого отношения не имеет. Я пытаюсь максимально ненавязчиво его рассмотреть. С виду обычный московский «мажор», приличный костюмчик, золотые украшения, весь такой из себя представительный, импозантный. И при этом… абсолютно не соответствующее имиджу детское лицо с выражением как у школьника: «первый раз в первый класс».

— Где я? — спрашивает он неуверенным голосом. Его серо-водянистые глаза, расширенные, вероятно, до пределов своих возможностей, глуповато помаргивают, на лбу читается тяжелый мыслительный процесс.

— Не волнуйтесь,— «так, главное его не шокировать»,— вы попали на праздник Рождества в Никольский храм в Замоскворечье.

Видя, что он все так же растерянно смотрит на меня, я придвигаю ему тарелку.

— Угощайтесь. Праздник все-таки, Рождество…

— Я попал…в церковь? — могу себя поздравить, наконец-то до него доходит.

— Ну да, почти, только служба уже кончилась, и всех прихожан пригласили на праздничную…ммм… как бы это сказать… что-то вроде вечеринки…

Он понимающе кивает и нерешительно окидывает глазами зал.

— А ничего, что я здесь…ну…

— Ничего, здесь полно гостей, никто на вас даже внимания не обратит. Если что — вы с нами…

Парень благодарно кивает, но напряжение все равно не сходит с его лица. Вокруг продолжался легкий гул, где-то звучит приглушенная музыка, мы молча наслаждаемся угощением, подбадривая взглядами незнакомца. Не знаю, что делали они там в ночном клубе, как и вообще не знаю, что делают в ночных клубах, поскольку ночью я всегда чувствую только одну потребность — спать. Может, что-то курили, может, что-то пили. Но парень все же не производит впечатления пьяного. Скорее, он производит впечатление именно потерянного и потому беззащитного. Потерянного не только в этот конкретный момент в центре Москвы, среди пестрого нагромождения мелькающих огней и разбегающихся улиц, изломанных причудливой игрой светотени, а вообще потерянного — в этом мире, в этой жизни, с ее умножающимися в геометрической прогрессии причинами и следствиями, когда точка отсчета и все ориентиры уже давно утрачены, а впереди ожидает неизбежный для всех итог. Tertium non datur [2].

И вот, теперь этот полуночный бродяга здесь, и мы его нашли, и не похоже на то, чтобы он собирался уходить: сидит и смотрит на нас грустными-прегрустными глазами …

Одна из прихожанок (преподаватель вокала) встает, чтобы исполнить романс. Кто-то громко шутит: «Без бокалу нет вокалу». Серебристым ручейком по столам пробегает смех. Мне тут же вспоминается, как несколько дней назад мы праздновали в этой же трапезной Новый Год и пели песни: патриотические, лирические, просто хорошие песни. И сейчас, как тогда, я вижу здесь множество незнакомых людей, с которыми меня тесно объединяет одно: стремление к чему-то душевному и искреннему. Пусть хотя бы только на эту одну-единственную ночь в году мы станем предельно открытыми и уязвимыми, так, чтобы можно было до боли насладиться щемящим чувством родства. Кто имеет иные, возможно, более духовные, потребности, те об этом не думают и вообще давно ушли домой…

Без аккомпанемента голос певицы звучит как-то беззащитно и одиноко, и эта обнаженность, идущая из глубины души, кажется лучшим в жизни исполнением. Я даже не успеваю заметить, в какой именно момент мы заговариваем о вере, но это получается настолько естественно, как будто об этом просто нельзя не говорить, как нельзя не дышать. Время льется тягучей струей, и я так счастлива, что хотя бы в эти короткие часы нам некуда спешить. Я знаю, что происходит снаружи: спит столица, спят мрачно нависшие офисные здания, спит поблескивающая гладь Москвы-реки, спят звезды в вечной черноте ночи. И где-то, наверное, спят те люди, которые так близки и дороги нам, но которые почему-то не могут быть рядом. И можно, конечно, назвать тысячи веских причин, почему это так, но на самом деле все просто: у каждого своя жизнь, которую не может прожить за нас никто другой, и никто, по сути, не обязан заботиться о том, чтобы кому-то не было одиноко…

Я сижу и думаю, что, наверное, эту ночь мне все-таки придется посвятить катехизической беседе, если ночному гостю будет угодно заняться спорами о бытии Божием. Но как только он начинает говорить, я с облегчением вздыхаю и заранее соглашаюсь со всем, что он скажет после. Не потому, что он демонстрирует глубокую веру и богословские познания, нет. Но у него получается то, чего не получалось у многих хороших и мудрых людей,— правильно начать этот важный разговор. Пожалуй, единственно важный в этой жизни.

Из своего опыта я уже знаю, что для кого-то имя Божие — это настолько раздражающий фактор, что все последующее общение сразу приобретает агрессивные тона и резко сходит на нет. Но попадается и совершенно противоположная, не менее многочисленная категория людей, для которых малейшее прикосновение к чему-то церковно-религиозному является мощнейшим катализатором внутренних процессов, в результате которых происходят необъяснимые вещи: человек вдруг начинает выплескивать свою боль, обнажать свою душу и совесть. При этом совершенно плюет на привычную осторожность и посылает подальше все свои защитные механизмы. Наверное, никогда не забуду один пикантный случай, когда по улице за мной бегом бежал человек, по всей видимости, недавно покинувший места не столь отдаленные, и на полном серьезе умолял отпустить ему грехи. Нетрудно догадаться, что послужило поводом для столь специфичного обращения — всего лишь наличие у меня длинной юбки и платка…

Именно потому мне до боли знакомо то, что происходит в настоящий момент с молодым незнакомцем. «Я виноват»,— теперь я уже понимаю, что с такими словами на губах он уже пришел сюда, когда я впервые встретилась с его недоуменно блуждающим взглядом. Конечно, он тогда уже знал, что сказать, но только теперь, когда мы заговариваем о вере, эти наболевшие слова наконец-то срываются с языка. Наверное, он нес их — не скажу через всю жизнь, но вероятно, через многие дни мучительных размышлений. И видимо, теперь как раз уже та самая точка кипения, на которой не оправдывают надежду ночные клубы. Даже такие, как «First»…

— Послушайте, я очень виноват…

Я вижу, как его лицо покрывается бледностью, и он делает усилие над собой, чтобы продолжить. Тронутая нехорошим предчувствием, я уже хочу его предупредить, но застываю, оглушенная внезапной откровенностью.

— Я убил человека…

Ну вот мы и приплыли… Теперь приходит моя очередь глупо хлопать ресницами. Я стискиваю пальцы и стараюсь не смотреть в его поблекшие глаза, уставившиеся в одну точку.

—Вам лучше прийти на исповедь и рассказать все священнику,— как можно мягче отвечаю ему.

— Нет,— резко отмахивается незнакомец,— священник меня выгонит, я знаю… Он меня выгонит…

Когда я набираю в легкие воздуха, готовая до последнего переубеждать, парень решительно меня останавливает.

— Нет,— еще раз повторяет он.

Ладно, так или иначе, уже сказанного (сделанного?) не вернешь, в конце концов, человек имеет право выговориться, почему нет? Однако почему я чувствую себя так, будто все это происходит не со мной? Или мне, скорее, хочется, чтобы кто-то другой оказался сейчас на моем месте, или чтобы на его месте был бы реально ублюдочный тип, а не такой мальчишка с видом ощипанного цыпленка. Потому что я не могу…

— Как-то раз я напоил бомжа… угостил его выпивкой. Пока зашел в магазин и обратно, смотрю — он уже не дышит… умер. Я вызвал скорую.

Вот и вся детективная история страшного убийства. Ничего развлекательного. Ничего, что было бы достойно пера Донцовых и Марининых. Просто жизнь во всем ее однообразии нелепых случайностей (которых не бывает?): получите и распишитесь. Я страшно благодарна, что парень был так скуп на слова, но все же неуемное воображение с завидной услужливостью рисует финальные штрихи: обшарпанная лавочка, потрепанный бомж в неестественной позе, стеклянный взгляд в никуда, опустевшая бутылка в скрюченных пальцах. Последняя в жизни бутылка. И смерть, такая же ненужная, как и жизнь…

Но мало ли причин, по которым он мог умереть? Это могло быть банальное недоедание, переохлаждение, кровоизлияние в мозг, остановка сердца или какие там еще бывают болезни,— все, что угодно, не связанное с этим злополучным алкоголем. Все что угодно, в конце-то концов! Слышишь, парень? Кажется, я это уже почти кричу ему в лицо, но он обреченно обрывает на полуслове:

— Не надо… не утешайте. Что бы там ни было, я сам юрист. И я знаю, как это называется.

И следующие слова почему-то снова застигают меня врасплох:

— Непреднамеренное убийство…

Кругом по-прежнему звенит посуда, слышится смех, звучит музыка, но я вдруг осознаю, что по какому-то странному стечению обстоятельств меня вышвыривают из этого праздника и настойчиво запихивают куда-то на страшное дно этой жизни, где передо мной маячит осунувшееся лицо с потерянным взглядом, где сковывает душу, как стекло на морозе, мысль о том, что значит чувствовать себя причиной смерти человека. Это значит, что вся жизнь, вся без остатка, буквально в один момент разделилась на до и после… Хоть и случайно, но пожизненно, вот в чем все дело.

— Даже если твоя бутылка стала последней каплей, это не значит, что ты — убийца,— я с трудом проглатываю возникший в горле комок, последнее слово звучит как-то хрипло. Мне так жаль в эти минуты, что я не обладаю достаточной силой убеждения или пусть даже гипнозом. Неужели позволить какой-то случайности сломать всю жизнь этого совсем еще молодого человека? С другой стороны — кто я такая, чтобы позволять или не позволять…

И чем больше мы молчим, тем мучительнее я подбираю слова. Се ля ви и бла-бла-бла здесь не подходят однозначно, а ни в чем другом я пока не преуспела. Что толку в словах, когда они настолько беспомощны, настолько лишены всякой силы? Ведь я не священник, а просто девушка, которая не виновата в том, что мечтала о полете мыслей, но погода оказалась нелетной. Вдобавок что-то мне мешает сосредоточиться, какая-то закорючка в мозгу, что-то там говорящее о велении сердца. Именно его, это веление, я считаю виновным в том, что мне вдруг нестерпимо хочется задать вопрос, который на уровне здравого смысла я считаю в данной ситуации глупейшим, но почему-то не могу удержаться:

— Как тебя зовут?

Несколько секунд парень смотрит на меня, как бы вникая в смысл неизвестно откуда взявшейся фразы. Запоздалой фразы из того мира, когда был еще праздник… И прежде чем он успевает что-то сказать, я вдруг понимаю, что знаю ответ. Ничего не делаю, просто смотрю на него и знаю, что его зовут… Сергей. Непостижимо, как мне это удается...

— Сергей,— как будто эхом отзывается он.

Никогда в жизни, ни до, ни после у меня не было такого странного ощущения прозрачности и открытости бытия, которое обрушилось на меня в эту минуту. И сразу все изменилось, несмотря на то, что ничего не тронулось с места. Вот она наша трапезная в сияющих огнях, вот он наш грустный, неутешный гость, вот она я, в сердитой задумчивости подпирающая подбородок. Но все уже не так, как раньше. Как будто все суетное и постороннее вдруг осыпалось, как шелуха, уступив место только самому важному, самой сути. Упаси меня Господь ставить себя на одно место со святыми, но все-таки рискну предположить, что, может быть, именно так им открывалось сокровенное знание о людях?..

Не знаю, как описать, но это потрясающе. Во всей этой прозрачности и осмысленности происходящего, внезапно затопившей меня до краев, ясно читалось: Аз есмь [3]. Вот она, неуловимая суть вещей. Есть Бог, есть Рождество, а значит, есть великая таинственная связь «случайностей», есть все то, что скрыто от нас под толщей материи, но открыто для Всевидящего Взора, для Неусыпающего Ока, для Творца и Промыслителя всего и всяческих. Мы не видим этого сейчас, но, может быть, увидим когда-то, по слову Апостола,— не так, как сквозь тусклое стекло, а лицом к лицу. Тогда то, что отчасти — прекратится, и настанет совершенное [4]. Аз есмь.

За окнами небо уже заметно светлеет, но мне не жаль, что всю ночь напролет мы с Натальей Петровной пытаемся утешить забредшего на праздник раба Божиего Сергия. Конечно, мы говорим ему о милосердии Божием, о Таинстве исповеди, об удивительной силе покаяния. Говорим о молитве, о душе, о жизни и смерти. «Девочка», «Сережа»… Воздух между нами как будто пронизан горячим дыханием, окутывая, как покрывалом, три ссутулившиеся над столом фигуры. Сергей, подперев подбородок ладонями, что-то рассказывает о себе. «Я ведь бывший спортсмен, вот встану — и вы увидите». И вдруг как-то по-родному, очень доверчиво… улыбается? Такое чувство, что в эту ночь мы прожили чью-то жизнь, не свою. И в то же время не чужую. Мне кажется, это похоже на то, как часто происходит во сне: кто бы нам ни снился, мы считаем это неотделимой частью нас самих, порождением нашего жадного до впечатлений ума и такого непредсказуемого подсознания…

И все-таки когда он встает, я действительно удивляюсь. Но не двухметровому росту, как ожидалось, а скорее, тому, как такое большое, «гладиаторское» тело может уживаться с таким нежным девичьим румянцем на щеках, по-детски пухлыми губами и забавно-беспомощным выражением лица. Странная ночь, все сегодня слишком обнажено, чтобы соответствовать имиджу… Покидая гостеприимный храм, мы идем втроем по пустынным улицам предутренней Москвы, и наши тени — одна высокая и две поменьше — ласково приникают друг к другу на мокрых разводах тротуаров.

Да, определенно стоило провести этот праздник именно так, как мы его провели. Хорошо все, что хорошо кончается. Или только начинается? Удивительно, что этот парень пошел «туда, не знаю куда» и пришел куда надо, хотя никто так и не понял, как это случилось, в какой момент пространство искривилось настолько, что две параллельные прямые соединились в одной точке. Но ведь это не так уж важно, правда? Если говорить о сути, не о мелочах? Мелочи с некоторого времени как-то перестали меня занимать…

Под какую-то тихо звучащую песню я провожаю взглядом Наталью Петровну и Сергея, пока их очертания, поколебавшись, не исчезают за прозрачными дверцами метро. «До встречи, девочка». «Пока, Надюха». «Счастливого вам Рождества». Только сейчас я понимаю, что этими тихими и приятными звуками наполнено все вокруг, все это огромное пространство между маленькой душой и бесконечным небом. «В эти часы всякая песня, какую бы ты ни услышал, говорит тебе: счастливого Рождества»…

Совсем скоро, наверное, уже через час, начнется настоящее утро. Я возвращаюсь домой по еще темной и слякотной улице, в Москве никогда зимой не бывает нормального снега… В спальных районах уже наверняка зажглись теплые домашние огоньки, в глубине которых москвичи-и-гости-столицы с чашкой кофе слушают утренние новости и информацию о пробках. Но здесь, в царстве офисов, еще абсолютно пустынно и темно, и можно насладиться парадоксальным чувством одиночества в центре самого большого муравейника страны.

rog2Как раз сейчас глаза начинают устало закрываться, но я все еще сонно бреду по Садовническому проезду, прямо по заиндевевшим шпалам, и бормочу не то про себя, не то вслух — все равно никто не услышит. «Рождество Твое, Христе Боже наш…». Представляю, что могли бы подумать обо мне со стороны: девушка, похожая на тень, что-то мурлыча себе под нос, неуверенной походкой возвращается из ночного клуба… Но это все, наверное, тоже не важно, все, что кто-то мог бы подумать или уже подумал... Важно то, что я запомню на всю жизнь: и слова старосты, и одинокий голос певицы, и из десятков имен одно узнанное, и улыбку Сергея на прощание: «Я к вам еще загляну». И пространство вокруг — такое пустынное и в то же время такое наполненное Присутствием… Аз есмь. Остальное все шелуха, которая облетит…

Овчинниковская набережная, Комиссариатский мост, ледяная рябь водоотводного канала, ясный контур небоскреба на Таганке — я восхищаюсь, какие они сказочные и таинственные, будто ожившие декорации к тому, что происходило и будет происходить всегда. И сегодня, когда наконец-то занавес отдернут, навстречу мне встает такая удивительная, такая незнакомая, такая преображенная Москва.

  1. Рождественская колядка
  2. Лат. "третьего не дано"
  3. Ин. 18,6
  4. См.: 1 Кор. 13, 12, 10

Надежда Порхун