1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer>

К вечному источнику

Печать

Written by Юлия С.

(О моем воцерковлении)

Я сделала свой первый шаг, переступив порог Церкви, будучи уже взрослым человеком. Сказать, что это было для меня самой удивительно — ничего не сказать. Если бы кто-то сообщил мне о такой возможности за год до начала моего воцерковления, я бы рассмеялась в ответ и сказала, что это немыслимо. Да, я хотела узнать что-то самое главное и просто важное об этом мире, но, увы, почему-то была уверена, что мои поиски увенчаются успехом уж точно не в Церкви.

девушка с книгойПомню, как отчаявшись почерпнуть это «самое главное» из художественной литературы и поняв, что ничего нового уже мне в ней не открывается, я от бессилия буквально швырнула, отбросила от себя свое очередное литературное увлечение — томик, кажется, Людмилы Улицкой. Убрала тогда все художественные книги далеко в шкаф и не открывала ни одну в течение года или двух. У меня было ощущение, что они меня предали. Самых важных ответов так и не дали, мой самый главный голод не утолили.

Утолен он оказался только в Церкви. Слова Христа «кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек» (Ин. 4, 14) оказались емче, глубже и несоизмеримо важнее всего, что было прочитано не за один год.

Вот так и начинаешь понимать, что мы, люди, можем очень сильно заблуждаться в своих выводах о чем бы то ни было, будучи при этом незыблемо уверенными в своей правоте. Таким заблуждением было и мое мнение о Церкви.

Я знала о Церкви очень мало, практически ничего даже не знала, строила свои выводы о ней, как и большинство людей, основываясь на стереотипах и на каких-то чисто внешних наблюдениях. Но лишь одна паломническая поездка провела в моей жизни большую черту, все разделилось на до и после.

Как будто я закрыла в один момент глаза, затем открыла, а мир вокруг меня уже другой. Мне открылось Небо, от величия и красоты которого замирает душа. И в жизнь Церкви я входила, чтобы не потерять эту небесную высь, быть со Христом, Который для нас и лествица, ведущая к этому Небу, и сама Цель.

Вот уже самые первые радости, трудности вхождения в эту поначалу чуждую и совершенно непонятную церковную жизнь остались позади. Но радости больше. Иногда даже не верится, что можно быть настолько счастливой без всяких глобальных внешних перемен в жизни. Встречаюсь со своей сотрудницей, с которой работали вместе лет пять назад, теперь просто поддерживаем отношения. Она смотрит на меня удивленно, пытается что-то уяснить для себя:

— Вот ты мне скажи, ну и что, что в твоей жизни изменилось?

Мне на тот момент никто еще этот вопрос не задавал. «А действительно, что изменилось?»,— я нащупываю, пытаюсь сформулировать ответ и вдруг понимаю.

— Ты знаешь,— говорю,— я никогда не была такой счастливой.

Совершенно новое ощущение от жизни. Мне бывает очень трудно, бывает невыносимо больно, иногда кажется, что терпеть дальше уже невозможно, но при этом практически в каждый момент свой жизни я чувствую ее полноту и от этого переживания ощущаю себя очень счастливой. Оказывается и так бывает.

А еще после периода, когда трудно, когда что-то никак не можешь для себя решить, уяснить, приходит еще более глубокое переживание полноты жизни. Мир становится все объемней. В таком мире хочется жить. Он лишается предсказуемости, перестает быть плоским.

* * *

В общем, невзирая на трудности первых шагов, в какой-то момент от обилия радости я даже внутренне немного успокоилась и с облегчением выдохнула: ну вот, наконец-то моя достаточно благополучная жизнь обрела теперь еще и смысл, обрела его в Боге. Надо сказать, что мой «человеческий набор» — семья, работа журналиста, летом отдых на море, пусть даже и Средиземном — увы, не делал меня ни счастливой, ни даже до конца довольной. Не было никакого чувства покоя. И даже дети не наполняли жизнь тем смыслом, после обретения которого все поиски и метания заканчиваются. Внутри все время бубнил какой-то голос: «А зачем все? Вот ты растишь детей, а зачем? Едешь отдыхать, тебе будет хорошо, но зачем?». Я устала от этой непрестанно ноющей боли, легкой (весь накал остался в юности), но непрекращающейся и поэтому изматывающей. Она постоянно прорывалась откуда-то, невзирая на мои попытки ее заглушить, и здорово вымучила меня за многие годы.

Но теперь наконец-то эта крайне неприятная боль утолена.

И вот в один из многочисленных дней своей теперь устраивающей меня во всем жизни, я сидела в машине и ожидала, когда супруг вернется из магазина. Почему-то я помню все мелочи, где это было, какая была погода. Зазвонил телефон. Тогда я еще не знала, но в моей жизни в тот момент второй раз была проведена черта, которая снова ее поделила на до и после. Но тогда я отнеслась к этому звонку очень легкомысленно.

Меня позвали работать в Церковь. Журналистом. То есть заниматься тем, чем я занимаюсь в своей обычной жизни, писать, но только о Церкви. Я помню свое удивление. Я не могла воспринять это предложение всерьез. Да, я теперь хожу в церковь по выходным и праздникам, вожу детей в воскресную школу. Но работать!? Зачем? Конечно, мне приятно, что меня куда-то пригласили, и я где-то востребована, но не более того. Я отказываюсь и чувствую себя совершенно спокойно. Однако спокойствие длится очень недолго.

На сердце уже появилась царапина, она начинает ныть: «А может и действительно надо пойти работать в Церковь? Может это то, ради чего вся моя предшествующая жизнь, в том числе и профессиональная, сложилась именно таким образом?». Я пытаюсь в какой-то внутренней панике обработать эту царапину бальзамом самоуспокоения и самоубаюкивания, я хочу, чтобы она зажила, но безуспешно — не получается. Так продолжается не один месяц. Однако при одной только мысли, что скажут мои близкие, какой будет переполох, когда я решу сменить работу и пойти трудиться в Церковь — у меня идет кругом голова.

* * *

Но все происходит постепенно и как бы само собой. Мне не приходится резко принимать решение и что-то ломать. Моя журналистская работа, которая до этого казалась мне интересной, полной открытий, узнавания новых людей вдруг незаметно перестала приносить и былое удовольствие, и удовлетворение А главное — пропало всякое ощущение нужности кому-либо моего труда. Мир, который я с интересом для себя открывала, будучи журналистом, неожиданно съежился до размеров детской песочницы. Все сделалось в нем как-то примитивно и просто. Мне вдруг стало очень жалко тратить свою жизнь на то, чтобы разбираться, что двигает теми или иными людьми в их непрекращающейся в нашем регионе драке за ресурсы, власть, деньги, и писать об этом. Какое мне до всего этого дело? Я какое-то время сопротивлялась и пыталась сама себе доказывать, что это интересно, важно. Увы, в какой-то момент брать очередное интервью и что-то снова писать стало невыносимо. Пусть люди что-то друг другу доказывают без моего участия, я свою жизнь на это тратить не буду. Я пойду работать в Церковь. Настроение было, можно сказать, возвышенное… В семье кто-то молчал, кто-то был резко против, поддерживающих не оказалось. Но чуть пригнувшись от летящих в меня «камней» и затаившись, как нашкодивший кот, я была все же тихо счастлива.

* * *

Тогда я даже не представляла, насколько это окажется трудным для меня на первых порах — работать в Церкви. Я и предположить не могла, что спустя пару недель буду рыдать часами без остановки, а потом писать заявление об увольнении. Чем подарю сначала несказанную радость своим близким, а потом, когда захочу все вернуть вспять и все же остаться в Церкви, увижу их разочарование во мне, граничащее с презрением.

Почему так сложно оказалось работать в Церкви?

Я жила и мне казалось, что человек я в общем-то неплохой и неконфликтный. И в моей профессиональной деятельности до этого все довольно ровно складывалось. Последнее место работы и вовсе оставило лишь приятные воспоминания. А вот с приходом на работу в Церковь оказалось, что вся я состою из каких-то острых углов.

Журналисты люди гордые, не лишенные тщеславия. Во всяком случае, я была именно такой. Я привыкла знать, что меня ценят. Для журналиста это очень важно. И вот я пришла — полная надежд, готовая на какие-то еще пока неведомые мне свершения, но не тут-то было. На новом месте оказалось, что я ничего не знаю, не умею и мое дело — учиться. Смириться с этим у меня, конечно, не получалось. Я даже не могу подобрать слов, чтоб описать свое потрясение. Назад не могу — я же все для себя решила, а вперед некуда. Всерьез воспринимать тезис о необходимости чуть ли не садиться за школьную парту не получается. Я в каких-то тисках, в тупике. За спиной ничего и впереди ничего Почва уплывает из-под ног. У меня состояние внутреннего ужаса. Терпения не хватило, мне его часто не хватает — я решила уходить.

* * *

Встряхнув себя, решила возвращаться на прежнее место работы, не оставляя в душе ни обид, ни досады — не получилось и пусть. Заявление об увольнении написано. Уговоры остаться не действуют, я же все решила.

Но спустя какое-то короткое время мне стало очень плохо: я вдруг почувствовала, что что-то очень важное уходит из моей жизни.

В общем вот так постепенно путем набивания шишек ко мне приходило понимание, что охрамстаться вне Церкви для меня невыносимо. Конечно, я бы не ушла вовсе, я бы лишь не работала в ней. Но вдруг осознала — сделать шаг в направлении от Церкви и потом жить, зная, что этот шаг был в моей жизни, я не смогу. В этом позже я буду иметь возможность убедиться еще не раз.

Да и кто я, если вот так легко сдаюсь? Когда задумываешься, как люди доказывали свою любовь к Церкви и Богу в 20 веке во время гонений или позже, во время чеченской войны, например, становится стыдно. Они могли жизнь отдать, а я от поперек сказанного слова сбегу. Даже страшно думать об этом.

* * *

Чуть позже так сложится, что мы с семьей уедем на полгода в Москву. В тот момент было не очень ясно, сколько мы там проживем. Но именно в Москве я поняла: моя работа в Церкви — это отнюдь не добровольная пытка без всякой надежды на ее окончание. Это очень дорогой подарок.

В Москве моей жизни коснулось маленькое чудо, хотя для меня оно большое. Спустя какое-то время после прихода в Церковь я узнала, что мой день рождения, 8 октября, приходится на день памяти преподобного Сергия Радонежского. Перед переездом мой супруг, который уже год живет в Москве без меня и детей, начинает подыскивать квартиру для всей семьи. У нас две дочери и хочется соблюсти немало условий. Хочется, чтобы никто в нашей семье не переживал переезд как катастрофу. Тем более что старшая дочь очень волнуется из-за перехода в новую школу, которая должна быть обязательно недалеко от дома, как и работа супруга. Выясняется, что найти подходящую квартиру трудно. Рассматриваем множество вариантов, но везде есть минусы, которые кажутся нам принципиальными. И вдруг в поле нашего зрения появляется четырехкомнатная квартира, стоимость аренды которой ничуть не выше рассматриваемых нами вариантов трехкомнатных квартир. Она устраивает нас всем. Рядом работа супруга, школа для старшей дочери. В десяти минутах ходьбы от нашего дома… Подворье Троице-Сергиевой Лавры в Москве.

Я не могла не удивиться, когда узнала, что квартира находится в Большом Сергиевском переулке. А называется он так по названию церкви во имя преподобного Сергия Радонежского, которая стояла на этой улице до 1935 года, а потом была разрушена. Дом, в котором мы жили, находится прямо рядом с этим местом.

Теперь каждый раз иду не просто в храм, а к преподобному. Вот его икона, всегда в цветах. Хочется плакать от переживания любви, которую можно ощутить только в Церкви, и которая связывает всех через века и расстояния. От понимания, что за этим несовершенным миром есть другой. А у меня теперь есть счастье чувствовать его и жить им. Жить в незримом духовном в родстве с уникальнейшими людьми, святыми, подвижниками, с христианами всех веков.

Я понимаю, что Церковь — лучшее место на земле, ничего другого, лучшего найти невозможно. Я никуда уже не могу из нее уйти или уволиться, потому что я ее крошечная часть, независимо от своего местонахождения.

Совершенно серьезно начинаю думать, что лучше мыть в церкви полы, чем работать где бы то ни было в другом месте. В том чтобы вымыть пол есть вполне конкретный смысл, я его понимаю и чувствую. Вымыть пол в храме — это важно. Все остальное за порогом Церкви как место приложения своих сил теряет смысл.

Однако мешали мне в чем-то стереотипы времен атеистической пропаганды. Раньше мне казалось, что работать в Церкви могут только несчастные люди, у которых что-то не сложилось в жизни, нормальный, здравомыслящий человек в Церковь прийти работать не может. Теперь, уже работая в Церкви, я знаю, что все значительно сложнее. Но то, что стало твоим «нутром» быстро не изживается, все равно надоедливо напоминает и напоминает о себе.

Я начинаю любить Церковь, не просто чувствовать себя подневольным существом, которое неведомой ему силой занесено в Церковь и из-за действия такой же неведомой силы не может ее оставить. Я начинаю любить ее осознанно. Вот стою в храме — и понимаю: только бы быть здесь, все остальное настолько неважно… Хочется съежиться, стать совсем маленькой перед этим величием, распластаться по полу…

Постепенно работа в Церкви, которая так сложна была на первых порах, в какой-то момент стала просто частью жизни. Я вдруг обнаружила, что никакой границы между моей жизнью и работой нет. Всегда считала, что люблю свою журналистскую работу, но все равно я четко понимала, что вот сейчас я просто живу, а потом делаю некое усилие над собой и начинаю работать. Теперь я никаких усилий не делаю, Работаю, живу — все перемешано, все одно.

* * *

Конечно, мои острые углы еще долго продолжают напоминать о себе и на работе и просто в жизни — вспыльчивость, желание хлопнуть дверью, да мало ли еще чего. Как саму себя приструнить не знаю, не всегда получается. разработка паспорта безопасности Тогда появляются святые, с которыми я, даже не знаю, как точнее выразиться, я проживаю целые отрезки своей жизни — делюсь каждый день всем, что происходит со мной, ищу укрепления в их примере, держусь за них — только бы не унесло меня в прежнюю жизнь, без Церкви.

Когда накапливается много всего и понимаю, что количество каких-то внутренних проблем превышает критическую отметку — и больно чересчур и трудно, тогда просто решаю молиться. Молиться с утра до вечера, все время, просто, чтобы не помнить всех своих бед и обид. С удивлением открываю — очень помогает. С Божьей помощью все туго затянутые узлы постепенно развязываются и на душе снова светло и тихо. Так сама на своем опыте познаю, что молитва творит такие вот вполне реальные чудеса.

А устав в какой то момент в сотый раз прокручивать в голове, кто кому что сказал и почему так все вышло, я отнюдь не от внутреннего благородства, а ради чувства самосохранения решила, что самым правильным для меня будет во всех ситуациях винить всегда себя. Не сложились с кем-то отношения — я виновата, не смогла найти нужных слов, возник конфликт — тоже я виновата, не хватило мудрости его избежать и т.д. Сначала трудно. Но постепенно чувствую большущее облегчение. И действительно периодически все в жизни практически безоблачно.

* * *

Постепенно накапливаются свои открытия, то, что становится очень важным багажом, с которым живешь и постепенно пополняешь его.

Например, до какого-то времени я приступала к Таинству Причастия, все же не очень понимая, зачем я это делаю и для чего. Нет, конечно, я об этом много прочитала. Но ощутить своим сердцем, понять не чьими-то словами из книг, а прочувствовать самой до конца, что это за Таинство, не получалось. Помнила слова священника, который сказал, что причащаться желательно раз в две недели, чувствовала, что если не причащаюсь, то Церковь становится чуть чужой, чуть отдаляется, а я этого очень боялась.

Но вот постепенно чувствую, что Причащение — это самое главное в моей жизни, это то, без чего она станет мукой. С ужасом задумываюсь: а как же верующие люди жили еще несколько десятков лет назад, лишившись самого дорогого?

Теперь я живу только от воскресенья до воскресенья, от одного праздника до другого. Если не получается пойти в храм, расстраиваюсь до слез. Открываю для себя, что и человеком то я могу быть, только причащаясь. Иначе обязательно раздражаюсь, унываю.

Службы раньше казались длинными, теперь я недоумеваю: они почему-то очень быстро заканчиваются. Досадую на себя, если вдруг во время богослужения задумалась о чем-то своем и уплыла мыслями на какое-то время, каждая минута, когда ты можешь помолиться в храме вместе со всеми, кажется бесценно дорогой.

Правило ко Причастию, утренние и вечерние молитвы, раньше были очень длинными и непонятными, приходилось продираться через каждое слово. Неожиданно в какой-то момент я заметила, что они стали короткими, их стало не хватать. А слова-то какие! Некоторые постоянно из раза в раз перечитываю, перечитываю и удивляюсь — как же удивительно, не по-человечески глубоко сказано.

Конечно, бывает, что молиться трудно и порой невозможно себя заставить. Но в целом без молитвы жить уже невозможно. Это действительно становится так же важно, как дышать. Горько сожалею, когда порой, подхваченная суетой, обилием дел и забот, ощущаю какой-то горький привкус от жизни и в очередной раз вздрагиваю — я же забыла про молитву.

Иногда обессиливаю. Кажется, что сил больше нет ни на что. Просто на обычную повседневную жизнь, не говоря уже о напряженной внутренней. Хочется расплакаться и ничего не делать. Но уже знаю, что за этими слезами уныние, тупик, из которого возвращаться иногда приходиться довольно долго. И тогда опять молюсь. Молюсь и даже физически вдруг чувствую, что появляются силы, и я снова могу жить, делать свои привычные дела.

* * *

Еще я начинаю всерьез ненавидеть свои недостатки. Многие из них раньше просто осознавались мной рационально. Теперь меня буквально тошнит, тошнит физически, когда я понимаю, что сделала что-то не то. Понимаешь как хрупко ощущение, что Бог рядом, как легко эта ниточка, связующая с Ним, рвется. Начинаешь намного осторожней жить.

Трудноискоренимых недостатков очень много. Замечаю, что жду советов и рецептов тогда, когда очевидно, что волшебных рецептов, которые вдруг сами изменят мою жизнь, нет. Только бороться с собой, по-другому не получится. Вот, например, привыкла все время по поводу и без повода повышать голос на детей. И все хочу найти какой-то совет, который мне поможет отладить отношения с ними. Но на самом деле, ни один рецепт ничего не изменит. Изменить могу только я сама, но это требует труда, долгого и нудного. И вместо того, чтобы трудиться я собираю советы. Вообще все самое простое понимается трудней всего. Теперь, когда мне хочется закричать в очередной раз на своих чад, я просто покрепче сжимаю зубы и молюсь. Помогает лучше всяких рецептов. Неожиданно оказывается, что дети у меня очень даже послушные.

* * *

Когда я только пришла в храм, я завидовала людям, которые сделали этот шаг не совсем вчера, а хотя бы даже два-три года назад. Мне казалось, что они так много знают и им так просто шагать по жизни! Казалось, что сейчас я переживу трудности вхождения в новую жизнь и пойду дальше по ровному залитому солнцем полю. Я ошибалась. Сейчас я оглядываюсь назад, загибаю пальцы: с того момента, когда я сознательно переступила порог храма, прошло целых три года. А я по-прежнему очень мало знаю о Церкви, жизни в ней и так и не дошла до этого ровного поля. Сплошь кочки — собственные несовершенства и недостатки. По ним бьешь, они снова о себе напоминают. Устаешь, хочется расслабиться. Но как только чуть расслабишься– вот они и полезли снова. И все сначала. В общем как сорняки на даче — ошибки, ошибки... Знаешь, что ошибаешься и все равно это допускаешь, и идешь по кругу — так проще. Например, я не раз читала, что расслабляться и давать себе отдыхать в духовной жизни не стоит. Но когда удается войти в какой-то определенный ритм — молитва, домашние дела, семья, работа, —когда все успеваешь и вроде все идет гладко, то думаешь: вот можно чуточку и отдохнуть. И незаметно вся жизнь опять наперекосяк. И снова возвращаешься к тому месту, где зачем-то свернула на отдых.

* * *

Главный, как мне кажется, урок для меня лично — это абсолютно новая для меня мысль о том, что не надо всегда доверять себе, своему мнению. Мы же принимаем решения, опираясь на свой опыт, на свое мнение. Но слишком мы, люди, искажены грехом. Вот допустить, что все на самом деле может быть совсем не так, как кажется, хотя ты твердо и уверен в своей правоте, поначалу очень трудно. Но когда несколько раз делаешь не по-своему, а просто, как правильно, то понимаешь, почему надо было сделать именно так.

Вообще ловушек в духовной жизни очень много — о каких-то постепенно узнаешь и стараешься старательно их обходить, какие-то пока еще неизвестны и неведомы.

А вот и самое большое человеческое счастье — рождение долгожданного сыночка. Такое большое, что будто выносит тебя за границы этого мира. Вот оно чудо. У нас две дочери — 11 и 5 лет. Будучи нецерковным человеком, я практически не рассматривала возможность рождения третьего ребенка. Это казалось почему-то невозможно: трудно растить, содержать, снова пеленки, болезни. Многое пугало. Внутренне я уже смирилась, что сына у меня не будет. И вот теперь он лежит на моих руках. Смотрит на меня, улыбается, и я не верю своему счастью.

ПолоцкВ общем, я иду, и это дарит радость. Радость не эмоциональных переживаний (они — не главное, лишь приятное приложение, если бывают), а именно удовольствия от труда. В детстве я несколько лет занималась греблей на байдарке. Совершенно случайный выбор — пришла осенью первый раз на тренировку вслед за подругой и осталась. Очаровала природа — озеро, лесок. И бывало, что весло входит в воду и от одного гребка носик лодки буквально выпрыгивает из воды, и так приятно скользить по ней — чувствуешь движение, а бывает, что весло в воду как будто проваливается, а ты словно стоишь на одном месте. Вот так и здесь. Разные очень бывают периоды. Но я уже не жду, что носик моей лодки всегда будет выскакивать из воды. И не питаю никаких надежд относительно приятности пути. Наше дело просто идти, ничего не ожидая. И Господь не оставит.

Юлия С.